Вечный кайф

Рясной Илья

— Оскорбляете.

— Да? — Я выразительно сжал кулак. — Я тебе еще и в лоб дам.

— Но…

Я поглядел на дежурного взором удава, и он затих. В четвертом часу появился местный опер — эдакий улыбающийся живчик. Выслушав нас, он заметался по кабинету и на ходу радостно сообщил:

— Отлично, что вы ее повязали. Так я и знал, что там торг идет. Адвокатша. Денег тьма… Знаете что, мужики, пока мы ее еще по всем бумагам не провели. Я с ней перетрещу. Десять штук «зелени» она сразу выложит.

У нее есть. Поделим. — Поровну? — спросил я. — Ага, — кивнул опер.

— Отлично, — я встал. Опер замедлил свой бег и остановился напротив меня. Тут я ему и дал в лоб — слегонца, чтобы без членовредительства, но достаточно, чтобы размазать по стенке.

— Это тебе вместо десяти тысяч баксов, скотина… Он встряхнул головой, заныл, схватившись за лоб:

— Ты чего? Охренел?

Я взял его за рубаху, встряхнул.

— Таких, как ты, сволочей, не гнать из ментовки, а сразу убивать надо! Еще тебя увижу, покатаешься на красивой белой машине. На «Скорой». Понял?

— Понял.

— А теперь… — я кивнул Арнольду. Он понял меня с полуслова, открыл дверь кабинета. И я пинком под зад вышвырнул опера.

— Вот мразь. Поделим поровну, — покачал головой Асеев.

В дверь постучали.

— Кто? — рявкнул я.

— Можно? — в дверь просунулась физиономия ментенка. — Это, можно…

| — Чего тебе? — крикнул Арнольд.

— Это… Мегера ко мне в коридоре подходит. И знаете, что говорит?

— Ну?

— Типа, говорит: «Мы с тобой еще посчитаемся, козел».

О времена. О нравы. О бывшие прокуроры…

— Заколебал ты своим нытьем, — заорал Арнольд. — Испарись!

К утру новый дежурный следак из отделения все-таки возбудил дело. Романов надавил на свои многочисленные связи, и дело передали в следственное управление города. Оно досталось старому товарищу нашего отдела Коле Лукошину. Парень честный, с отлично развитым «классовым чутьем», въедливый, горящий на работе. А что еще оперу от следователя желать?

Я не выспался, голова немного побаливала, но не впервой. На том свете отоспимся. Но это не скоро будет. На этом свете у меня еще полно дел и делишек. Одно из них — найти, откуда Кукиш брал порченый героин.

Кукиша поместили в комфортабельную камеру в изоляторе временного содержания УВД Центрального района. Переговорить я с ним решил с глазу на глаз, выждав немного времени. Вид его меня не порадовал.

Он съежился на привинченной к полу табуретке, обхватив себя руками, будто в помещении было не плюс двадцать дять, а минус двадцать пять градусов. Трясло его еще больше. Он был похож на юродивого в момент припадка. Он колотил ногой по полу, как мартовский заяц лапой по пню.

— Трясучка? — посочувствовал я.

— Фашисты, — ответил он.

— Почему? —

поинтересовался я.

— Вы меня пытаете, — ответил он. И был не прав. Не мы из него наркомана сделали.

— Знаешь, что твой героин порченый? — поинтересовался я. — От него люди мрут.

— Врут!

— Кто?

— Люди!

— Как они могут врать, если они умерли?

— Хороший героин! Сам пробовал!

— Бацилле ты давал?

— Никому ничего не давал. Держал порошок для собственного употребления, — четко оттарабанил Кукиш, как мама учила.

— Да брось придуриваться. Не видишь, у меня даже бумаги нет. Писать не на чем. А память мою к делу не подошьешь. Так?

— И что?

— А то, что мы без протокола беседуем, чтобы вместе разобраться… Так у Бациллы твой героин был?

— Мой… Не мог он им травануться.

— Все к тебе сходится. Получается, ты отравитель. Злост-ИЬ1Й отравитель. — Никого я не травил. — Откуда зелье взял? — Не скажу.

— Почему?

— А на фига?

— Заручишься моей дружбой.

— И чего твоя дружба стоит?

Он забарабанил пяткой по полу еще быстрее.

— Дорогого моя дружба стоит. У тебя идет чистый сбыт. На магнитофон записано, как ты с ментенком торговался. Меньше семи лет не получишь. Как оно?

— Ну?

— А так напишешь чистосердечное признание и пойдешь за хранение наркотиков… если сдашь нам поставщиков. Получишь года два. Отсидишь год — мамаша выкупит.

— И чего?

— Будешь снова торговать героином. Мы тебя снова посадим. Круговорот веществ в природе… Но это потом будет. Нам нужно знать, откуда героин порченый идет.

— Все равно не скажу.

— Устал от свободы? Думаешь, раньше семи лет по дому не соскучишься?

— Мне плевать! Я тебя ненавижу!

— А почему именно меня?

— Ты — гестаповец… Я подыхаю, понимаешь?! Подыхаю! Все! Нет разговора! Я вздохнул и произнес:

— Ну так какие проблемы? Дадим. Говори. Я вытащил «чек» с героином, показал ему издалека. Эх, где наша не пропадала! Повторялась история с Вороной. Его глаза впились в пакетик. Он без дозы ничего не скажет. Все эти статьи УК, сбыт, хранение, сроки — его не колышат. Его колышит только пакетик с героином.

Наркоманы — люди без ощущения будущего. Будущее для них — это сегодняшняя или завтрашняя доза. Дальше им заглядывать грешно. Они рабы «чека». От дозы героина зависит их жизнь. Нет ничего такого, чего бы не совершил наркоман в ломку. Сбросить ядерную бомбу на свой город, прирезать родителей — это для них вопрос не принципа, а того, насколько сильна ломка.

— Мне Тютя тот героин впарил, — Кукиш облизнул губы, не отводя взгляда от героина.

— Утютин, что ли? Который у кафе «Волна» точки держит?