Вечный кайф

Рясной Илья

Дальше все пошло как по маслу. Вечером мы уже стояли у машины, защелкнув браслетики на черноволосой, похожей на ведьму с Брокена, но на ведьму привлекательную, Софе. Она только что толкнула Свиноте полграмма зелья.

— Продала меня, блядь такая! — покачала головой Софа, ошпаривая глазами Свиноту.

— Меня тоже продали, — заголосила Свинота. — Все друг друга продают.

— Ничего, я тебе устрою, блядина! — пообещала Софа.

— Что ты? — осведомился

я у нее. — Ты в тюрьме на пяток лет зависнешь.

Софа раскрыла рот. Так с раскрытым ртом и запихали ее на заднее сиденье моей машины. Я уселся на переднее сиденье. Асеев присел рядом с задержанной. Арнольд прислонился к открытой дверце.

— Пистон — твой хахаль? — спросил я.

— Кто? — с нарочитым непониманием воскликнула Софа.

— Что, забыла благодетеля своего?

— Ну, хахаль.

— Давно?

— Уже год.

— И как мужик? — гыкнул Арнольд.

— Он меня любит!

— Прав-да-а? — всплеснул руками Арнольд, глядя на ее как на сказавшего милую глупость трехлетнего карапуза.

— Да, — с вызовом ответила она.

— Интересен нам Пистон, — сказал я.

— Чем это? — поджала губу Софа.

— С научной точки зрения. Как одичавший подвид гомо сапиенса.

— Чего?

— Притом подвид вымирающий.

— Почему вымирающий?

— Потому что Моджахед, заметь, кличка к нему не зря прилипла, он действительно кровавый дикарь с гор… Так вот Моджахед ему отрежет голову. На хрен, чтобы не мешалась, — зловеще улыбнулся я.

— Почему? — ошарашенно посмотрела на меня Софа.

— Потому что Моджахед не любит, когда его товар — прекрасный товар, высококачественный товар — какой-то Пистон бадяжит вечерами.

— С чего вы взяли? — неуверенно возмутилась Софа.

— Кстати, он и тебе голову отрежет. Потому что ты продавала ворованный у него героин. Нет, ну воровать у Моджахеда — это нужно совсем с дуба рухнуть, — покачал я головой.

— Пистон решил умереть молодым, — кивнул Арнольд. — и тебя, красавица, с собой взять, чтобы на том свете ему одному не скучно было.

— Но… Моджахед же не узнает, — растерянно произнесла Софа.

— Еще как узнает, — сказал я. — Нам зарплату не выкатили, я ему за пару сотен баксов эту информацию спокойно продам.

— У, мент, — прошипела она.

— А тебя в камере подержу, пока он не решит, как тебя побольнее прирезать. А потом выпущу. Годится, красотка? — осведомился я.

— Что вы от меня хотите? — воскликнула она.

— Ты нам расскажешь, чем дышит Пистон, как «геру» берет. А мы подумаем, как тебе помочь.

Софа расслюнявилась. Та же картина, что и у Свиноты — текущие по щекам слезы, размазанная по всему лицу косметика.

— Давай, давай, дуреха. Ни у тебя, ни у меня времени

нет, — кивнул Арнольд. — Тебе уже на панель пора. А нам в театр.

— В какой театр? — посмотрела Софа на Арнольда ошалело.

— В оперный.

— И что говорить? — спросила она.

— Как познакомилась с хахалем. Где бывает Пистон. Как нам его сейчас найти, — перечислял Арнольд.

— Ладно…

Напрягать ее больше не пришлось. Видно, до любовной идиллии этой ведьме и Пистону было далеко, поскольку она вошла в раж и начала сливать на него всю компру, которую знала.

— Он принимает товар, который привозят таджики. И хранит его, пока за ним не придут. Скоро снова наркотики для Моджахеда привезут.

— Когда? — напрягся я.

— Они сами сообщат Пистону, — произнесла она. — Прям по телефону.

— Где Пистон хранит это зелье? — спросил я.

— Где-то хранит, — пожала она плечами.

— Придется узнать, голубушка, — сказал я.

— Я не могу!

— Через не могу, — погладил я ее по волосам. — Потому, что своя голова ближе к своему телу. Без нее ты будешь вы глядеть куда хуже, красавица.

— Сволочи вы, — всхлипнула Софа. — Все рыщете. Все людям жить не даете!

— Не даем, — согласился я. — Наркотой не даем торговать.

— Я не воровала. И не убивала. Люди просят, я отдаю. Я их на иглу не сажала.

— Конечно, — кивнул Асеев. — А мы, гады, не даем уминать от нее. Все хотим, чтобы люди не обдалбывались до смерти. Чтобы не умирали.

— Умирать? А ты не думал, мент, что это их дело? Это наше дело, наша жизнь. Мы ею можем распорядиться. Имеем право! — крикнула она.

— Право имеете?

— Да. Свобода выбора.

— Ах, выбора… Понятно, — кивнул Асеев.

— Что, не так? Наркоманы же никому не мешают жить. Они хотят, чтобы и им не мешали. Не так?

— Так все. Именно так, — кивнул Асеев. — Свобода быть уродами — главное завоевание демократии.

— Сами вы уроды, — обиделась Софа. — Попытаюсь узнать у Пистона насчет его склада… Только не скажет. Кто такие вещи говорит?

— А ты ласково попроси, — посоветовал я.

— Что теперь со мной? — деловито осведомилась она.

— Документы на тебя в конторе оформим, чтобы ты с крючка не спрыгнула и вела себя разумно. И когда начнешь дурить, мы им ход дадим, — сказал я.

— А чего дурить?

— Например, расскажешь о нашем разговоре Пистону… Я бы делать этого не стал ни при каких условиях. Я продемонстрировал диктофон. — Узнаю — я ему послушать дам. И Моджахеду. — Она закусила губу.

— Приперли мы тебя, коза, — потрепал ее по щеке Арнольд. — Ту теперь наша рабыня. Если будешь себя вести хорошо, цела останешься. Понятно?