Вечный кайф
Шрифт:
— Да. Уж взяли за горло, сволочи, так взяли, — в отличие от Свиноты, она чем дальше, тем больше наливалась не жалостью к себе, а злобой к нам.
— Язык у тебя… Так леди не выражаются, — сказал укоризненно Арнольд.
Закончили мы со всеми делами только ночью. По адресному бюро установили данные на Пистона — им оказало Баранов Николай Николаевич, двадцати пяти лет, не судимый, прописан на улице Чапаева. Со слов Софы, проживал на Шарикоподшипниковом проезде.
Когда стрелки показывали полвторого, мы всучили Софе полтинник на такси,
— Довезти тебя? — спросил я.
— Давай, — согласился он. — Хотя можно и не уходить. Два ночи. Утром опять — вечный бой.
— Покой нам только снится… Надо начинать работать по Пистону.
— Как тебе нравится эта стерва? Право она имеет колоться и торговать наркотиками, — покачал Асеев головой
— Она в этом свято уверена, — сказал я. — И ты ее никогда не убедишь в обратном.
— Не такая глупая мысль, кстати, — сказал Асеев. — Ты никогда не думал, что наркотик — это некий пик «свободной» потребительской цивилизации, которая весь двадцатый век вдалбливает человеку, что в мире есть главная ценность — Я ХОЧУ. Доведенный до абсурда этот принцип выражается в одном слове — КАЙФ. КАЙФ — это и е№ высшее выражение свободы. Наркотический кайф.
— Что-то не видно, — возразил я, — чтобы в тех же Штатах и Европе у наркоманов была вольница.
— Естественно, ни одно общество не может позволить этой заразе беспрепятственно гулять. Наркотики — смерть цивилизации. Но принцип «право имею» — тут выражен кристально чисто. Недаром все либералы и «правочеловеки» в голос орут о необходимости ослаблении контроля за наркотиками. Это принцип.
— Да чего либералы. У них вообще три любимых группы населения — пидоры, уголовники и наркоманы. Остальные для них не люди. Тут никуда не денешься, — сказал я.
— Да уж, факт… Смотри, лучше всего наркота расползается там, где общество выросло на культивировании этого «я хочу». Или где, как у нас, разом сдуло старые идеалы и воцарился принцип — все дозволено.
— Слишком ты привередливый. Наркоманам всего-то хочется — вышибить напрочь собственные мозги и стать зомби. А ты мешаешь, мораль читаешь, — усмехнулся я.
— Мораль, — скривился Асеев. — По большому счету, хваленый современный свободный человек в массе своей — скотина.
— Перегибаешь, пан философ.
— Тут не перегнешь… Знаешь, мне кажется, получается, что к концу двадцатого века Сатана пришел на землю не столько с ядерными ударами и танковыми колоннами, не с концлагерями, а с ними — с упакованными, расфасованными дозами наркотика. И губит он не столько тела, сколько души. Не нужно расписываться кровью, продавая душу дьяволу. Достаточно уколоться героином. Тот, кто хочет видеть Всадников Апокалипсиса, пускай заглянут в глаза наркоману. Знаешь, что в них?
— Пустота.
— Не совсем. Там стремление к радости забытья всего человеческого, стремление растворить себя в балдеже, в кайфе, где не нужно ничего — ни разума, ни совести, где нет необходимости ни в чем божественном.
— Как тебя замполиты в твоем ракетном полку просмотрели с такими идеями о конце
— А какие еще мысли могут быть, когда ты держишь в руке этот конец света? — Асеев замер у окна, глядя куда-то в ночь и, кажется, не видя ничего.
— Ладно, хватит тоску нагонять. Поехали?
— Поехали.
На следующее утро я еле продрал глаза. Решил уже было выбросить будильник в окно, но потом понял — он мне еще пригодится. И надо ехать на работу. Я, может, снова прор лился бы в сон, но с периферии сонного сознания выплыло слово — Пистон. Это слово звало на подвиги, толкало из постели — теплой и уютной. Я сначала спросонья и не понял, что в нем такого. А когда понял, то встал. Пистон — Моджахед — порченый героин. Может, и удастся протащить эту цепочку. И тогда… Что тогда? Тогда будет ясно…
Я залез под холодный душ. Наспех позавтракал. Выпил чашку кофе с молоком. Семья моя осталась дрыхнуть — Арина со вчерашнего дня в отпуске и до сих пор в раздумьях — уронить ли последние деньги на поездку или потратить их на новую мягкую мебель. Я отправился на работу, куда и прибыл, опоздав на пятнадцать минут. Все были уже в сборе.
Арнольд и Галицын выглядели как вареные. Нетрудно было понять, почему.
— Куда зарулили еще? — строго спросил я.
— Да всего-то бутылочку-другую сухого задавили, — виновато произнес Арнольд.
— В два ночи?!
— Ну и чего? — сказал Князь. — Надо же напряг нервный снять.
Через пятнадцать минут Романов собрал весь наш коллектив.
— Ловим и отпускаем, — сказал он. — Двух барыг вчера поймали и отпустили. Ну куда это годится?
— Ради информации, — ответил я.
— Ну да, — кивнул Романов. — Помните фильм «Откройте, полиция». Молодой полицейский спрашивает старого: «Почему ты отпустил вора?» Тот отвечает: «Он сдал нам барыгу, мы получили информацию».
— Помню, — встрял я. — Молодой еще сказал: а тот нам сдаст более крупного барыгу. А тот еще более крупного…
— Все довольны, никто не сидит, и у нас множество информации, — закончил Романов.
— Ну а что ты предлагаешь? — осведомился я. — Как нам с порченым «герой» разбираться?
— Что я предложу? Обкладывать надо этого Пистона. Оперустановка по месту жительства. Прослушка. Попытаться найти к нему подходы. Все по науке.
— Оперустановку и прослушку — это очередь надо выстоять, чтобы провели.
— Оперустановку по адресам сами проведем, не развалимся, — отрезал Романов. Хорошо ему говорить «проведем», потому что проводить не ему. — Прослушку по контрольному делу могут и вне очереди дать.
— А могут и не дать… Сами обойдемся, — сказал Арнольд.
— Только поосторожнее, фокусники, — нахмурился Романов. — Не дай Бог выплывет все.
— Не выплывет, — заверил Арнольд.
В прошлом году брали одну серьезную бригаду. У них и нашли чудо техники — аппарат, который можно присобачить к распределительному щиту, и он будет сбрасывать телефонные переговоры на приемник.
— Вообще-то у нас следственно-оперативная группа, — возмутился Арнольд. — Чего мы одни пашем? РУБОП пусть оперустановки проведет.