Ведьма
Шрифт:
И тут мой взгляд привлек какой-то блестящий предмет. Я протянул руку и взял его. Медный самородок.
Поначалу я принял его за золотой и завопил, как безумный. Мои товарищи примчались на этот крик. А я вскочил, забыв подтереть задницу, сжал пальцы на самородке и зарычал, что убью любого, кто подойдет ко мне и попытается отобрать мое сокровище. И они тоже ощерились, схватились за молотки.
А потом Клаппиан сказал:
— Давайте поищем еще.
И мы стали искать.
— И нашли, — сказал Бальтазар.
Старик
— И нашли. А потом оба моих товарища умерли, — сказал он. — И не я убил их. Они умерли в своей постели, исповедавшись и причастившись, чин чинарем. А я — живу и живу. Уже семьсот лет как живу. И все здесь, на руднике.
Бальтазар встал.
— Уже уходишь? — спросил старик и захихикал.
— Да, — ответил Бальтазар. Он чувствовал себя отравленным.
И когда закрыл за собой дверь хижины, понял, что старик причинил ему куда больше зла, чем он, Бальтазар, в состоянии оценить.
8 ИЮНЯ 1522 ГОДА, СВ.МЕДАРД
Инквизиционный трибунал разместился за толстыми стенами Командорского дома Иоаннитского ордена, одного из самых больших домов в Раменсбурге. В большой комнате, под низким потолком, втянув голову в плечи, стоит Рехильда Миллер — как давит на нее этот низкий свод! В комнате почти нет мебели, только у полукруглого, словно бы приплюснутого оконца разместился толстоногий стол.
За столом сидит монах, пишет. Тяжелые сутулые плечи монаха покрыты коричневым плащом.
Рехильда смотрит на него, молчит.
— Расскажи мне о целительстве, — спрашивает он наконец, не поднимая глаз. — Чем ты пользовалась, Рехильда Миллер?
Какой тихий у него голос. До костей пробирает.
— Только тем, что дала мне природа, — насилу выговаривает женщина. — Важно не иметь, важно уметь воспользоваться.
Он роется в своих записях, едва слушает ее ответ. Потом задает новый вопрос:
— Свидетели утверждают, что ты умела заключать чужую боль в камни. Это правда?
— Да, господин.
Быстрый взгляд поверх бумаг.
— Каким образом?
— В камнях содержится божественная сила. Этому учит Хильдегард фон Бинген.
— Труды Хильдегард фон Бинген мало известны и, следовательно, не являлись предметом анализа отцов церкви, так что ссылаться на них не следует, — скучным скрипучим голосом сказал монах. — Но тебе разрешается частично изложить учение, которым ты руководствовалась, если бы оно даже и было еретичным.
Рехильда слегка подалась вперед, заговорила чуть задыхаясь, — она волновалась.
— Когда Бог сотворил своего первого ангела и дал ему имя Ангела Света, Люцифера, Он украсил его драгоценными камнями. Хильдегард говорит, что камни и свет имеют одну природу, ссылаясь на слова Иезекииля: «Ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней». Когда же Люцифер через свою гордыню был низвергнут в ад,
Иеронимус фон Шпейер слушал. Какое высокомерное лицо. Невозможно угадать, о чем он думает.
— Ты чтишь Люцифера превыше своего Господа?
И этот его ужасный голос, скрипучий, еле слышный.
Рехильда побледнела. Только и смогла, что покачать головой.
Он ждал. Тогда она сказала:
— Нет. Я хотела только одного — избавить людей от страданий и болезней. В чем же моя вина?
— Ты нарушала естественный ход вещей, — сказал Иеронимус фон Шпейер.
Помолчав несколько секунд, Рехильда осмелилась:
— Что такое «естественный ход вещей», господин?
— Совокупность вторичных причин, направляемых силою судьбы для достижения предначертанного Богом, — ответил Иеронимус еще более скучным тоном, и Рехильда утратила охоту задавать ему вопросы. Она попыталась объясниться иначе:
— Но для чего же тогда существуют врачи? — сказала она. — Зачем же люди дозволяют им лечить больных, облегчать страдания умирающих? Пусть бы умирали без всякой надежды, без помощи.
— Человеческую хворь исцеляют естественными средствами, — ответил Иеронимус. — Естественный ход вещей подобен спокойной воде в пруду. Прибегая к колдовству, ты бросаешь камень в этот пруд. Как ты можешь заранее сказать, кого и как заденут волны, разбежавшиеся во все стороны?
— То, что я делала, не было колдовством, — возразила Рехильда. — Я лишь применила силу, заключенную в камнях. Она УЖЕ была там. Мои действия только высвободили ее. Если бы я умела делать это раньше, я спасла бы дочь Доротеи, которая умерла от удушья, и несчастная женщина обрела бы утешение.
— Доротея была в числе тех, кто донес на тебя, — сказал Иеронимус.
Рехильда онемела на мгновение. Потом вымолвила:
— Зачем вы говорите мне об этом?
Иеронимус поднялся из-за стола, отложил перо.
— Чтобы лишить тебя мужества.
— В таком случае, вы не боитесь, что мое колдовство может повредить ей?
— Нет, — сказал инквизитор.
— Можно, я сяду? — спросила женщина, чувствуя, что слабеет.
— Нет, — спокойно сказал Иеронимус фон Шпейер, и она осталась стоять.
Он прошелся по комнате, о чем-то раздумывая. Потом резко повернулся к ней и спросил:
— Расскажи, как ты повстречала его.
— Кого? — пролепетала женщина.
— Ты знаешь, о ком я говорю, — сказал Иеронимус. — И не лги мне. Я тоже встречался с ним.
— Я не понимаю…
Иеронимус отвернулся, подошел к столу, взял какой-то документ.
— Ты умеешь читать?
— Немного.
Он сунул листок ей под нос, но из рук не выпустил. Рехильда наклонила голову, зашевелила губами, разбирая четкие буквы: