Ведьма
Шрифт:
И вокруг будто все к нему тянется, узнает, шепчет приветливо: вот и дома, Тадек, дома. Дома.
И все ему здесь уж родное, знакомое. И Руда в среднем течении широка и прекрасна в летней истоме. Разметалась во сне красавица, и выглянуло из зеленого шелка берегов искристое лазурное тело реки. Обманчиво-теплое на вид, изнеженное, в белых капельках чаек.
Рвануть бы с плеч плащ, бросить на руки мальчишке, скинуть все до исподнего — да прямо с желтого песчаного берега в синюю воду. И тут уж припомнит княжьему сыну истинный свой нрав гордая Руда — сдавит в ледяных объятьях, совьет руки-ноги тугими струями, спеленает как беспокойного
— Здравствуй, Тадек. Здравствуй, мой хороший.
— После, Руда, — улыбается молодец, торопит лошадку. — Успеем еще обняться… Сперва батюшка да братец, а уж тебе, ветреной молодухе, и обождать не грех.
Улыбается речка, укрывает озорной синий взор вышитым рукавом березняка. Струится под копытами дорога. Дальше, дальше. К дому.
И Тадеуш смотрит вокруг жадным взглядом, узнает, припоминает. И сердце прыгает от радости.
Роща, в которой дядька Анджесь, батюшкин меньшой братец-книжник, учил их с Лешеком направлять силу, раскручивать ее в книге, учил плести заклинание — сперва словное, а с обложки только посылать в цель, потом — и поворотом рук и книги. Эту расщепленную надвое сосну сгубил братец, отрабатывая удар от корешка. Тадеку он удавался не в пример лучше, зато Лешек на словах любое заклятье плел в одно мгновение, а хорошее заклятье раскрутить можно и по обложке, и на развороте, кто посильней.
Ругался Анджесь. Требовал от наследника Лешека, чтоб книгой заклинал, без слова.
— А как взбунтуются батюшкины дружиннички, захотят тебя силы лишить, вырежут язык да от престола отрешат, потому как что за князь без магии. Посадят братца Тадеуша на престол. Он вон как «Историей княжества» управляется.
Сам князь для сыновей «Историю» повелел писать. Не хотел, чтоб сыновья на молитвенниках да долговых списках колдовали. Наследнику и книга нужна особая — со смыслом, а силу крутить можно и в разделочной доске.
Вот с «Истории» и ударил Лешек в сосну, надвое развалил. Силища у братца — без малого золотник. Не только на книге, на шкатулке колдует. И книги меняет легко.
Сам Тадеуш книгу подбирал, чтоб к душе лежала. А покуда колдовал на «Истории», как батюшка велел. С ней и поехал в воспитанники к князю Казимежу: боевой магии с княжичем Якубом учиться.
Лешека отец от дома не пустил, держал наследника при себе, на княжение натаскивал. А младшего сына не держал: учись, мол, Тадек, да приглядывайся к чужому дому, как князь Казимеж немалые свои земли держит. К дружине приглядись, к торговле, а пристальней — ко княжне Эльжбете. Даром что десятый год пошел, так не вечно ж ей десять будет. Вот и гляди, хорошая ли жена выйдет из бяломястовны для Лешека. Сила у нее материна, перстенечком тебя с твоей книжицей в бараний рог скрутит, да не в силе дело. Гляди, умна ли, степенна, как княжне подобает…
В десять-то лет…
Не умна была Элька и не степенна…
Глава 14
— Бегает по двору с мальчишками? — грозно наступала Агата на няньку. — А ты куда глядишь? Княжне двенадцатый год, а у нее коленки ссажены…
Нянька засопела, нахмурилась, но не удался гордой толстухе покаянный вид, скорее обиженный.
— Так с братцем, княжичем Якубеком, да с молодым Тадеушем к речке изволили убечь. А господин Якуб повелел мне… на двор пойти. — Нянька замялась, подбирая
— Не утонешь. Как гордыня на дно потянет, так ты за глупость хватайся, — отрезала Агата. — А наследничку я сама язык укорочу.
Надвинула на самые брови платок да накинула простенькую кацавейку, за крестьянку-мертвячиху не примут, да и княгини не распознают. Выбрала у огорода хворостину потолще — не коров гонять, сыночка уму-разуму учить. Осмотрела придирчиво прут, бросила — все ж таки князем Кубусю быть после батюшки, а поротый князь и холопов не щадит.
Уродился Якубек в отца — гонору да задору много, ума Землица-матушка полмеры отсыпала, а осторожности и вовсе не дала. Давеча на охоте лошадь понесла, едва головы не лишился, благо Казимеж вовремя подоспел. Отделался наследник Бялого мяста сломанной рукой. Да и то сломал так худо, что Агата восемнадцать заклинаний наложила, покуда срослось.
Бестолков Кубусь, и Элька не умней — даром что баба, а голова отцова: ветер один. Одна надежда — войцеховский Тадек. Умен мальчишка и осторожен по летам — Якубек его не послушает, а Элька за ним пойдет, в рот парню смотрит. Приглядывать надо, как бы не вышло чего между Элькой и дальнегатчинским мальчишкой — второй сын, да и Войцехов удел поменьше Бялого мяста будет. Книжник опять же — не чета золотнице. Хотя хорош мальчишка, честен в неполных четырнадцать лет как младенец, крепок как падуб, а уж в боевой магии даже со своей книжкой Якубека на полголовы превзойдет. Силы в Кубусе больше, да применить ее толком не умеет, перстень носит как золотник, а колдовства на копейку.
Непростые мысли бродили в Агатиной голове. Оттого и шагала она широко, нестепенно. Едва поспевала за своей госпожой полнотелая нянька.
По счастью, народу на улицах было мало. Дорога, что вела за город, к реке, и вовсе была пуста. Стражи у ворот и виду не подали, что узнали хозяйку — как не удивлялись, когда княжич-наследник, переодетый простым барчуком, спешил к реке, а за ним — спокойный молодой господин Тадек, а следом — простоволосая и едва ли не босая княжна в крестьянском платье. Давно не удивлялись стражи у северных ворот слишком вольным порядкам в хозяйском доме — им ли о князе да княгине судить. Знать, в княжеском дому розга не в чести.
Вот и не глядели стражи на раскрасневшуюся, сердитую хозяйку и едва поспевающую за ней няньку. Смотрели на дорогу, пустынную в этот час.
«Землицын день», — подумалось Агате. Знать, молятся мужички, а может, спят, радуясь праздничному дню. Мало кто сейчас молится. Когда была она девочкой, отец на Землицын день со всей семьей в храм шел. И со слуг требовал. А у Казика порядка нет, одна охота. Ходят нынче в Бялом в храм на праздник Земли одни старики. Остальные сменили кроткую молитву на полную чарку. Вот и нет никого.
Ноги увязали в горячей пыли. Воздух дрожал над пустынной дорогой. Только под раскидистым кленом сидела маленькая странница, девочка, по виду — Элькина одногодка. Запыленная с головы до ног, с тощей котомкой через плечо, в полинялой косынке да широкой знахарской юбке, в подоле которой лежало полдюжины мелких зеленых яблок. Еще одно девчонка целиком засунула в рот, отчего ее и без того не особенно красивое перепачканное пылью личико перекосило на сторону. Из угла рта потекла струйка слюны, которую мертвячка вытерла рукавом, еще больше размазывая грязь по подбородку.