Век
Шрифт:
— Я стала такой старой. Прошлое ушло навсегда, правда? Все было таким прекрасным когда-то, но все кажется... безобразным теперь. Твой отец был таким красивым... — Она опять замолкла на время, а потом сказала: — Теперь я должна повидать Фаусто.
— Да, мамочка.
Он поднялся с колени и наклонился к ней, чтобы ее поцеловать. Она ему улыбнулась:
— Прощай, мой дорогой. Я тебя люблю так сильно.
— И я люблю тебя, мамочка.
Он взглянул на нее в последний раз, отошел от кровати и направился к двери. Там он на мгновение остановился, чтобы вытереть слезы, и вышел из спальни.
—
Его близнец встал и подошел к двери. На мгновение взгляды братьев встретились, и Тони показалось, что его брат испуган. Он открыл ему дверь, и Фаусто вошел в спальню. Фаусто выглядел испуганным, потому что он был охвачен ужасом. Его страшила мысль, что, находясь на смертном ложе, его мать станет укорять его за фашистское прошлое. Он подошел к кровати и опустился на колени. Он не знал почему, но именно коленопреклонение показалось ему тем, что следовало в этот момент сделать. Она протянула ему руку, и он взял ее.
— Два изумительных мальчика, — прошептала она. — Один хороший и один плохой, хотя я думаю, что ты больше не плохой.
— Я был во многом не прав, мамочка.
— Очень легко быть плохим, ты знаешь. Чтобы быть хорошим, надо много трудиться. Как Тони. Он мне не сказал, но я-то знаю, как он страдает, чтобы быть тем, кем он стал. Ты должен тоже немного пострадать, Фаусто.
— Я уже страдаю, мамочка. И очень.
Она погладила его по голове:
— Да, я тоже так думаю. Я уже чуть было не лишила тебя наследства. Я почти стала тебя ненавидеть. Конечно, мать не может по-настоящему ненавидеть свое дитя, но я была близка к... Ты получишь все, кроме завещанного церкви. Но поклянись мне, что ты ни лиры не дашь фашистам. Ты меня понял? Ни одной лиры.
— Клянусь, мамочка. Они ничего не получат.
— Я вижу, ты правильно меня понял, слава Богу. — Она немного помолчала, а затем произнесла: — Теперь поцелуй меня.
Он поднялся с колен и поцеловал ее.
— Позаботься об Энрико, — прошептала она. — Он напуган.
— Я знаю. Он будет в безопасности.
— Хорошо.
Она закрыла глаза, и он стал целовать ее руку, рыдая от стыда за все огорчения, которые он ей доставил. И пока он целовал ее руку, она скончалась.
ЧАСТЬ X
ЛЮБОВЬ ГАБРИЭЛЛЫ
1940
ГЛАВА 44
Ник Кемп едва узнал Габриэллу фон Герсдорф, настолько она изменилась. В его памяти Габриэлла осталась высокой, толстой и неуклюжей девчонкой, которую приводила в нью-йоркскую квартиру их родителей младшая сестра Эллен. Но это изумительное двадцатилетнее создание, которое улыбалось ему на террасе дома Морриса и Барбары Дэвид в Беверли-хиллз, лишь отдаленно напоминало застенчивую школьницу, какой он знал ее шесть лет тому назад.
Действительно, она была высокой (175 см), всего на семь сантиметров ниже самого Ника. Как оказалось, исчезнувшая полнота скрывала ее великолепную фигуру с пышной грудью. Роскошные, с детства вьющиеся каштановые волосы, расчесанные на прямой пробор, свободными локонами ниспадали на плечи. Ее лицо нельзя
Как только Эллен написала ей, что ее брат после выпуска из Аннаполиса получил назначение на военно-морскую базу Сан-Диего, Габриэлла набралась храбрости и пригласила его на прием, который ее дядя и тетя давали в честь очаровательной Эрики Штерн, кинозвезды, занятой в новой картине Морриса «Ангел желания».
Все то время, пока гости кружили по освещенной японскими фонариками лужайке «Каса дель Мар» и не сводили глаз с белокурой красавицы, уроженки Будапешта, Ник Кемп видел только Габриэллу.
— Что с тобой случилось? — спросил он, пожимая ей руку. — Я едва узнал тебя.
— Я выросла, — улыбнулась она в ответ. — И кроме того, я на диете. Надеюсь, это пошло мне на пользу?
— Ты выглядишь потрясающе. Я глазам своим не верю. Эллен говорила мне, что ты похудела, но чтобы так! О-о!
Габриэлла постаралась не выдать своей радости.
— Хочешь что-нибудь выпить?
— Конечно, но не сейчас. Мне хочется только глядеть на тебя. Это такое удовольствие. А что ты делаешь в Голливуде? Почему ты не в колледже? И почему вдруг решила пригласить меня на этот прием?
— Ну, последний вопрос достаточно простой. Эллен написала мне, что ты теперь служишь в Сан-Диего, и я подумала, что тебе было бы приятно познакомиться с некоторыми кинозвездами. И... — она чуть смутилась, — ...ну, мне захотелось снова с тобой повидаться. А два другие вопроса... Моя бабушка скончалась в прошлом году...
— Я искренне соболезную.
— У нее был рак. — Она запнулась, вспомнив последние месяцы жизни Люсиль и свои муки, которые она испытывала, видя страдания старой женщины, которую очень полюбила, и то, как она храбро боролась за жизнь и никогда не жаловалась на боль, которая почти не прекращалась, пока смерть не сжалилась над ней и не забрала ее. — Мне ее очень не хватает, — добавила она тихо.
— Еще бы, это так понятно.
— В то время у меня было такое ощущение, что я осталась одна в целом мире. А потом моя тетя Барбара предложила мне приехать сюда и жить с ними. Я никогда до этого не была в Калифорнии, и вот я здесь.
— Тебе здесь нравится?
— Не так, как в Нью-Йорке, но, конечно, интересно. Как бы то ни было, двух лет обучения в Рэдклиффе мне показалось достаточно, поэтому дядя Моррис нашел мне работу у себя на студии.
— Попробую угадать: ты — его новая находка, новая Джуди Гарланд.