Венец
Шрифт:
– Да. конечно, об этом ты и молилась! – сказал Лавранс, и та же тень насмешки снова зазвучала в его голосе.
– Ты не все еще знаешь, – сказала Рагнфрид в холодном отчаянии – Помнишь, он пришел к нам в Скуг в первую зиму после нашего брака?..
– Да, – ответил муж.
– Когда Бьёргюльф боролся со смертью… О, в тот раз никто не щадил меня! Он был пьян, когда поступил так со мною… А потом сказал, что никогда не любил меня и не хочет
Она посидела немного молча.
– Когда он приехал в Скуг… Прошел уже целый год; я не задумывалась особенно над этим. Но он приехал туда, сказал, что раскаивается, что теперь он хотел бы взять меня в жены, если бы я не была замужем… что он любит меня. Так он говорил!
Один Бог знает, говорил ли он правду. Когда он уехал, я не смела броситься в фьорд, не смела из боязни греха… и ради ребенка, которого ждала… И потом… И потом я начала уже так любить тебя! – Она вскрикнула, словно от невыносимой муки. Муж быстро повернул к ней голову.
– Когда родился Бьёргюльф – о, мне казалось, что я люблю его больше собственной жизни! Когда он лежал, борясь то смертью, я думала: угаснет он – умру тогда и я! Но я не молила Бога пощадить жизнь мальчика…
Лавранс очень долго сидел молча, прежде чем спросил мертвым и тяжелым голосом:
– Оттого, что я не был его отцом?
– Я не знала, был ли ты его отцом! – сказала Рагнфрид, вся похолодев.
Долго сидели они молча, в мертвой тишине. Вдруг муж спросил пылко:
– Во имя Бога, Рагнфрид, зачем ты рассказываешь мне все это теперь?
– Ах, не знаю! – Она заломила руки так, что пальцы захрустели в суставах. – Чтобы ты мог отомстить мне! Прогони меня из своего дома!..
– Неужели ты думаешь, это мне поможет? – Его голос дрожал от презрительной насмешки. – А потом у нас есть дочери, – тихо сказал он, – Кристин… и малютка.
Рагнфрид некоторое время сидела молча.
– Я помню, как ты осуждал Эрленда, сына Никулауса, – тихо сказала она. – Какой же приговор ты произнесешь тогда надо мной?..
По телу Лавранса медленно пробежала холодная дрожь, и это вывело его немного из неподвижности.
– Ты жила… Мы прожили с тобой почти двадцать семь
Услышав эти слова, Рагнфрид, рыдая, упала на сено. Она осмелилась протянуть руку и коснуться его руки. Лавранс не пошевелился и сидел тихо, как мертвый. Тогда Рагнфрид стала плакать все громче и громче, – муж продолжал сидеть все так же неподвижно, глядя на слабый сероватый свет, брезжущий вокруг двери. Наконец Рагнфрид смолкла и лежала тихо, как будто выплакав все свои слезы. Тогда Лавранс быстро погладил ее по плечу и руке. И Рагнфрид принялась опять плакать.
– Помнишь ли ты, – сказала она сквозь слезы, – того человека, который приходил к нам однажды, когда мы жали в Скуге. Того, который знал старинные песни? Помнишь ли одну из них – о мертвеце, который вернулся на землю из мира мучений и поведал сыну своему о том, что он там видел? Как слышался скрежет из глубины преисподней – это неверные жены мололи своим мужьям землю вместо хлеба! Окровавлены были те камни, которые они ворочали, окровавленные сердца висели из их грудей!..
Лавранс ничего не сказал.
– Все эти годы я думала об этих словах, – сказала Рагнфрид. – Мое сердце исходило кровью каждый Божий день, потому что мне каждый день казалось, что я перемалываю для тебя землю вместо хлеба!..
Лавранс сам не знал, почему он ответил на это так, как он ответил. Он чувствовал, что грудь его стала пустой и впалой, как у человека, которому вырезали на спине "кровавого орла" [60] .
Но он тяжело и устало опустил руку на голову жены и проговорил:
60
"Кровавый орел" – казнь, которая применялась во времена викингов. Осужденному вырезали ребра со спины и вырывали через рану легкие и сердце. Иногда приговоренные к казни сами просили вырезать им "орла", чтобы доказать снос мужество и презрение к смерти.
– Земля ведь должна перемалываться, моя Рагнфрид, чтобы на ней мог вырасти хлеб.
Когда Рагнфрид хотела поцеловать его руку, он быстро отдернул ее. Потом взглянул на жену, взял ее руку, положил к себе на колени и приник к ней своим холодным, застывшим лицом. И так сидели они, не шевелясь и не разговаривая больше…