Венки Обимура
Шрифт:
– - Ну, касатка,-- молвил сладко,-- чем горю помочь? Приворотных зелий множество! Иль ворожба тебе милее? Хошь -- на зеркало, на соль, на хлеб, на мыло заговор скажу? "Сколь скоро мыло к лицу льнет, столь бы скоро молодец девицу полюбил!"
– - Да крепким ли такое слово будет?
– - усомнилась Наталья.
– - Крепкое слово -- оно и ценится крепче,-- уклончиво ответил Ерема.
– - Сережки с самоцветами, запястья серебряные -- не пожалею!
– посулила Наталья. Ох, зазнобчивое, разгарчивое сердце девичье!
Ерема довольно улыбнулся:
– -
– - Змеиные?!
– - перепугалась Наталья.
– - А то! Разыщи перво-наперво гадюку, голову ее прижми к землице рогулькой, продень сквозь злобные глаза иголку с ниткой, да не забудь при этом молвить таковы слова: "Змея, змея! Как тебе жалко своих глаз, так чтоб имя рек меня жалел и любил!" Ну а как домой воротишься, поскорее кафтан или какое другое платье доброго молодца той иглой прошей, само собой, втайне от всех -- и любовь приворожена навеки!
– - Боюсь я змей, дяденька,-- призналась Наталья.-- Из куста шипуля, за ногу, тяпуля! Да и жалко ее...
– - Эка ты!
– - надулся Ерема.-- Ну ладно. Хошь, научу, как корень Симтарин-травы добыть?
– - А верное ли средство?
– - Верней не сыскать! У Симтарина первый лист синь, второй багров, третий желт, а четвертый червлен. Вся сила травы в том, что под корнем у нее человек. Человека надобно взять, разрезать ему грудь, вынуть сердце. Если кому дать сердце того человека -- иссохнет по тебе!..
Думал Ерема, в ноги ему девка за такой совет кинется, а она, неразумная, побелела вся--да и прочь из избы. Ишь, привередливая! Чтобы не обидеть никого да еще и выгоду свою взять -- такое только в сказках бывает!
А Наталья бежала -- слезы лила. Ведь к Ереме люди не от радости -- от беды идут, а у него, стало быть, про те беды душа не болит, коли он даже сердечную маяту норовит через злодейство исцелить. Нет, не нужна Наталье такая лечьба -- невинной кровью, живой болью! Люди говорят, добр Ерема,-что ж он зло творит? Может статься, тот, кого лиходеем прозвали, про добрые снадобья ведает? Кто их разберет, ворожбитов, злые они или добрые. На то они и знахари, чтоб их никто не понимал!
И вот волховит-зелейщик, колдун лесной, пред Натальей. Смотрит с печалью, да слова его еще печальнее:
– - Мыслимое ли дело, девица, небесную любовь в сердце побороть, на земную ее сменять? Коли стал твой мил-друг на ту стезю, не свернуть его.
Наталья пуще прежнего заплакала:
– - Ох, не надобна ему та стезя! Нет в его сердце небесной любови! Батюшкин обет он исполнил. Тяжко захворал родитель его, а как в глаза смертушка глянула, так посулился, коли жив останется, Богу сына младшего отдать. А младший-то...
– --- Вон что!
– - Колдун погладил девицу по голове.-- Дитятко ты мое горькое, бесталанное! Никакое приворотное зелье тебе не надобно. Такая потребна трава, чтоб клятвы разрешала, обеты снимала. Посуди сама -- кабы твой Иванушка мог, давно бы из монастыря к тебе вырвался. Но как ему такой грех взять на душу? Как батюшку на бесчестье обречь? Доброе сердце у него, доброе -- да
Пала Наталья на колени:
– -. Помилосердствуй, дай тогда отсушки какой ни есть, отврати меня от этой сухоты! Правдиво твое слово, а от него пуще прежнего сердце болит, в Обимур броситься впору!
Поднял ее колдун:
– - Не плачь, милая. Нету у меня нынче такой травы. При-ходи после Иванова дня, помогу твоему горю, освобожу душеньку-страдалицу. Теперь же ступай домой. Не то к Ульяне сходи, ворожейке, что у истока Обимура живет. А меня прости...
Девушка как во сне пошла из избы, и долго, долго бродила меж стен тишина. Уже когда темноту к себе в гости позвала, вымолвил Михаила:
– - Засвети лучинку, Егорушка.
Слабый огонек задрожал в светце. Что-то трещит лучина, дрожит и мечет искры -- не к дождю, не к ненастью ли?
– - Ох, тяжко мне, сынок!
– - простонал колдун.-- В кои-то веки человек с добром ко мне пришел, а я отпустил его горе мыкати.
– - Что ж ты не дал ей какой-нибудь присушки, батюшка?
– - Молод еще ты, Егор, сердце у тебя неученое. Я-то с травами множество лет дружен. Каждой голос слышу, каждой взор ловлю. Верю я в их силу чудодейную, как в свой зрак, однако знаю: никакой травой из сердца не вынешь -- ив сердце не вложишь. Нет таких трав, чтоб изменить чужой нрав! И судьбы не изменишь, Егорушка. Знаешь, как народ судил: кто с дерева убился?
– бортник; кто утонул?
– - рыболов; в поле лежит -- служивый человек... У каждого, стало быть, своя дорога на земле, своя звезда в небе.
– - Звезда!
– - эхом откликнулся Егор, и в это время на крылечке вновь зазвучали осторожные шаги. Не успел он спросить колдуна, кто же такая Ульяна!
– - Что это нынче к нам, словно в храм Божий, народ повалил?
– воскликнул Михаила.
Егор тоже дивился: да уж, сколько живет он здесь, никого, кроме филина, да волков, да Лешего, окрест не видывал, а тут сразу два гостя рода человеческого! Он знал, что люд посельский полагал Михаилу злым колдуном и боялся его так, что лишь самая крайняя беда могла привести к нему. Егор и сам, коли насмелился, попросил бы у Михаилы какого ни на есть зелья, чтобы память свою пробудить. Кикиморка или нет, а растет и впрямь не по дням, а по часам, за месяц вымахал что твой двадцатилетний, и чем больше становится, тем сильнее болит головушка, туманит тоска по чему-то давно и накрепко забытому... Забыто, а крушит сердце!
Между тем колдун зажег еще лучину, в избе посветлело, и Егор замер в своем углу. В дверях показался невысокого роста мужичок, худой, чернявый, с быстрыми, блестящими глазами. Знахарь Ерема! Колдун молча смотрел на него, но Егор чуял, что они испытывают равное отвращение к гостю.
– - Здоров будь, Михаила!
– - заискивающе молвил Ерема и невольно вздрогнул при виде Егора:-- Жилец у тебя?
– - Родня, -- буркнул колдун.-- Ты поди думал, один волк лесной мне сродник, ан нет.
– - Ладный молодец! А где же кикиморка?
– - При этих словах гость быстро перекрестился.