Вензель твой в сердце моем...
Шрифт:
Боль? Нет, ее она не испытала. Скорее, пустота. Но в пустоте этой родилась надежда — надежда на то, что вскоре рояль снова зазвучит, и он вспомнит ее, а если и не вспомнит, узнает заново. И ее жизнь, всё еще пустая и одинокая, стала не столь печальной.
Скажи, ты помнишь осеннюю аллею и мелодию Эннио Морриконе, «Мелодию надежды» вашей жизни, Гокудера?..
День за днем одно и то же. Та же серая жизнь, давно ставшая простым отбытием повинности перед отцом, которому она была не нужна. Но вновь под сводами особняка зазвучали не только минорные, но и радостные мелодии. Вот только для кого — не понятно, потому что он отказался играть в четыре руки, как прежде. Но это было и не важно, потому что каждый вечер она бежала в парк и встречала в тенистых аллеях его. Человека, понимавшего ее с одного проигрыша, с нескольких нот… Это была не любовь — лишь необходимость. Желание видеть человека,
Скажи, ты помнишь парковые скамейки и марш «Карусель» вашей жизни, Гокудера?..
Словно в произведении Бетховена из зрелого его творчества напряжение их жизни нарастало, но препятствие — стена отчуждения Хаято — было преодолено одним рывком. Одним усилием. Одним событием. Она всего лишь пришла на встречу в солнечных очках, а он спросил, зачем ей они. Она не ответила. Ведь сказать, что отец в который раз ударил ее за несоответствие идеальному образу дочери банкира и своевольное исполнение на вечере для его друзей печальной мелодии она не могла. Но он сорвал с нее очки и всё понял сам. Ведь он вспомнил их детство и то, как порой девочка из дома напротив приходила к нему с улыбкой на губах и говорила: «Поиграешь со мной?» И он играл. Играл Фантазию для фортепиано в четыре руки фа минор Шуберта. Ведь это спасало ее, его соседку, помогало выплеснуть всю свою боль, излить ее на клавиши его рояля и улыбнуться вновь. Куда более жизнерадостно, чем прежде. И в тот момент, под вихрем алых слез осени, слетавших с деревьев, сорвав с нее солнцезащитные очки и поймав слегка смущенную улыбку и грустный взгляд, он поморщился и спросил: «Сыграем?» И снова своды мраморной залы его дома огласила мелодия Шуберта, а старый рояль семьи Хаято выплакал всю боль девушки, живущей в соседнем доме. А быть может, и своего хозяина тоже?..
Скажи, ты помнишь свое поражение, о котором не сожалел, и Фантазии для фортепиано фа минор вашей жизни, Гокудера?..
Всё изменилось, и ее боль ушла. На смену ей пришли мелодии. Мелодии ее сердца и души, что сливались с бегом его пальцев по бело-черным клавишам и рождали давно забытую, чистую, добрую, немного грустную улыбку на его губах. Он стал для нее важнее жизни, ведь она полюбила, и сердце билось раненой птицей весь день без него… А впрочем, нет. Он стал для нее важнее музыки, и это пугало, но разве можно запретить своему сердцу любить? Она знала, что он приехал наладить отношения с отцом, которого винил в смерти матери. Она знала, что в Японии его ждет работа и босс, которого он никогда бы не оставил. Она ни на что не надеялась. Она просто любила его пальцы, рождавшие музыку ее души, его улыбку, в которой играла ее надежда на лучшее, и его глаза, в которых отражалась их общая боль. И разве можно корить обреченного на повешение узника в том, что он продолжает смотреть на небо сквозь решетку камеры смертника и прокручивает в голове вальсы, марши и полонезы, трогающие его душу, как пальцы трогают струны гитары, рождая всего одну мысль в сотне мелодий. «Я всё еще жив…» Ну а большего и не нужно, ведь главное — это здесь и сейчас, а не последний аккорд… А листья всё кружились в медленном вальсе сентября, и всё звучала под сводами особняка мелодия их жизни. А после очередного наполненного феерией звуков вечера они шли к озеру в парке и смотрели на то, как холодный ветер играл упавшими в ледяную воду листьями, превращая темную зеркальную поверхность в смятый шелк с каплями крови — листьями клена. Они говорили о том, что волновало их обоих, что ценили они оба, что понимали одинаково — о музыке. Прямо как в детстве… И не было ни холода, ни боли, ни тоски — лишь острое чувство того, что они еще живы. А потому они жили и говорили, говорили, говорили…
Скажи, ты помнишь черное осеннее озеро и симфонию номер шесть Моцарта, недолгую симфонию вашей жизни, Гокудера?..
Но финала не избежать, сколь бы долог ни был концерт. Сентябрь подошел к концу, отпуск «правой руки» босса мафии — тоже. А на его слова о скором отъезде она лишь улыбнулась и сказала: «Прости, я не могу промолчать». Его соседка, его
— Знаешь, я недавно слышала одну песню на иностранном языке, которую никогда не забуду. Я нашла перевод, и он меня поразил. И я хочу сказать тебе лишь одно. «Ты — моя мелодия», Гокудера Хаято. Прощай.
Ее пальцы легли на клавиши рояля и начали играть малоизвестную в Италии мелодию. «Мелодию любви» Александры Пахмутовой. Девушка с черными, как ночь, глазами и не надеялась, что человек, которого она любила, возьмет ее с собой, ведь в его глазах ответных чувств не было, но и молчать, скрывать музыку любви, дававшую силы жить, не смотря ни на что, и не поставить точку она не могла. Жить пустыми надеждами на его возвращение куда глупее, чем обжечься о холодное «прости». Но холодное ли? Ведь «правая рука» босса мафии извиняться не привык…
Как только последняя нота была сыграна, девушка встала и ушла, оставляя в мраморной зале свою любовь, свою душу, саму свою жизнь, поднявшиеся к потолку с последними звуками рояля и растворившиеся с ними в небытии. Слез не было, как не было и желания немедленно прыгнуть с крыши. Было лишь осознание того, что всё закончилось так, как должно было завершиться. Потому что мелодии не замолкают даже после смерти композитора…
Скажи, ты помнишь мраморную залу и торжество Рахманинова, боль Прелюдии до диез минор вашей жизни, Гокудера?..
А на следующий день, провожая друга с самого утра, из-за чего дочери банкира пришлось пропустить занятия в колледже, она улыбалась. Безжизненно, печально, но абсолютно не фальшиво — ведь она всё еще надеялась вновь увидеть его, человека, понимавшего ее без слов, и знавшего, почему она называла «Лунную» сонату «Озерной». Ведь впервые он дал ей послушать эту мелодию, принеся запись к озеру… И никогда не злился за намеренную ошибку, допущенную в названии, когда она предлагала ему сыграть именно «Озерную» сонату. Вот только на ее улыбку он ответил словами, убившими даже тень надежды на новую встречу.
— Я больше не приеду. Я помирился с отцом, но моя жизнь с этим местом больше не связана. Я нужен боссу. Я не вернусь сюда. Не хочу давать лишние надежды, так что прости.
Такая глупость. Ну как она могла надеяться на его возвращение и новые вечера за роялем? Холодные слова подхватил ледяной ветер, морозом сковывая ее сердце. А затем осколки глупой сердечной мышцы, покрытые инеем, озарила новая улыбка, полная понимания и прощения.
— Удачи. Не забывай музыку, Гокудера.
— Не забуду.
Обещание? Нет, клятва. Они оба не забудут, потому что музыка — это то, что помогает им жить. А точнее, выживать. Но она больше не жила: она лишь существовала. Ведь парень с пепельными волосами и печальными серыми глазами был для нее всем. А потому особняк ее отца мелодии, сыгранные на рояле девушкой с пустыми черными глазами, больше не наполнят. Они будут скользить среди бесконечной пустоты, играя лоскутами ее души, как ветер играл листьями в парке, где они прощались. И он уехал, а она осталась. Осталась, чтобы стать идеальной дочерью банкира, которая уже не хотела стать пианисткой и согласна была поступать на экономический. Просто потому, что у мертвой души, мечта которой начала причинять лишь боль, желаний быть не может. Но она не забудет музыку и не сдастся — она лишь изменит свой путь. И когда-нибудь, став известным финансистом, помогая брату в работе, она встретит известного босса мафии Саваду Тсунаёши, бросит взгляд на его «правую руку» и улыбнется ему — вот о чем она начала мечтать. Мечты ведь могут изменяться, правда?
Вот только жизнь не любит делать подарки. А пьяные водители не разбирают дороги. Но за всё в этой жизни приходится платить, и потому на похоронах под проливным дожем без зонта стоял лишь один человек. Человек, всю церемонию слушавший плеер. И когда его лучший друг, Савада Тсунаёши, предложил ему зонт, он отказался, сказав, что должен попрощаться с другом, понимавшим его без слов, а дождь делает его ближе к ней, просто потому, что она — это осень. Его вечный минор.
Скажи, а ты помнишь кладбище и «Мелодию любви» Магомаева и Пахмутовой, мелодию всей вашей жизни, Гокудера Хаято? Конечно, помнишь…