Вензель твой в сердце моем...
Шрифт:
Запах медикаментов въедался в кожу, стены давили своей идеальной белизной, а монотонное жужжание аппаратуры сливалось с ритмичным тиканьем часов. Мир замер. А с последним щелчком секундной стрелки, обозначившим полночь, палату заполнил равномерный, безразличный, но до зубного скрипа громкий, отталкивающий звук. Зеленая змея распрямилась, став бесконечной прямой, а писк, застывший на одной ноте, прощался с исчезнувшим в конце белого тоннеля сердцебиением.
Разрушая тьму, мы обретаем свет. Порой вечный. Но это неважно, ведь обещания надо выполнять. И если ты пообещала избавиться от тьмы на тридцать первый день, не важно, как ты это сделаешь, даже если придется ее уничтожить. Главное — не нарушить слово. Ведь так?..
========== Улыбнись, и небо улыбнется
Комментарий к Улыбнись, и небо улыбнется в ответ (Энма)
Примечание Автора для тех, кто не читал мангу: Козато Энма — лидер семьи Шимон, ее Небо. Очень похож на Тсуну, как по поведению, так и по характеру.
Я смотрю на ту, что мне дороже всего на свете, и не знаю, что делать. Она сидит на диване, обхватив колени руками, и мелко дрожит. Длинные черные волосы закрывают ее лицо, а из глаз падают капли дождя, и мне хочется сказать ей, чтобы она улыбнулась. Но я не могу. Всё, что в моих силах, — подойти к самой замечательной девушке на свете, запрыгнуть на диван и потереться носом о ее ладонь. Ведь моя хозяйка всегда улыбалась, когда я урчал, играя лапами с ее длинными шелковистыми волосами или облизывал тонкие, почему-то всегда дрожащие пальцы… Коты не умеют говорить, и всё, что я могу сделать для любимой хозяйки, — подарить ей частичку прошлого, о котором она, наверное, сейчас и тоскует.
Я подхожу к хозяйке и утыкаюсь носом в ее ладонь, но она даже не замечает этого. Она продолжает ронять на колени этот грустный дождь. Опираюсь лапами на ее руку и слизываю со щеки очередную каплю. Соленая! Ужас… Дождь не такой — он похож на ту воду, что хозяйка каждый день наливает мне в миску. А еще он похож на то огромное зеркало под названием «озеро», к которому мы часто ходили втроем: я, хозяйка и странный человек с грустными глазами. У него всегда было много ссадин и синяков, многие из которых хозяйка заклеивала пластырем, а он почему-то не морщился, когда в ранки попадала та жгучая зеленая гадость, которой люди так любят мазать царапины. Гораздо проще зализать ранку, и никаких проблем! А люди вечно придумывают что-то странное и бесполезное… Как те наши походы к озеру, когда на улице было еще очень холодно.
Хозяйка вздрагивает и, посмотрев на меня, вдруг всхлипывает. Я не слышал еще таких звуков: мне всего год, я многого не знаю, но, наверное, хозяйке очень больно, если она издает такие печальные звуки… А глаза у нее такие красные, что хочется долго-долго вылизывать ее лицо, лишь бы они снова стали такими, как раньше — веселыми, радостными… счастливыми. Она ведь всегда улыбается, а если и грустит, то тихо-тихо, как кот на охоте. Она просто открывает окно, садится на подоконник, свешивает ноги в пропасть и смотрит на небо. Тоскливо, но никогда не роняя вниз соленые капли… Почему она не улыбается? И почему рядом нет того человека, Козато Энмы, который мог бы сказать ей, что улыбка куда красивее красных, опухших глаз?..
Хозяйка подхватывает меня на руки и зарывается носом в светлую пушистую шерстку. Я всегда ею гордился: мой хвост, моя шерсть и мои синие глаза — доказательство благородного происхождения. Я ведь «породистый» — кажется, люди так это называют… И я никому не позволяю себя гладить, не то, что ронять на мою шерстку горячие соленые капли. Это позволено только хозяйке и тому человеку, который всегда говорил, что я единственный кот, не мечтающий его расцарапать. Он всегда смеялся на этих словах, но как-то печально, а я думал, за что же его так не любят мои собратья. Он ведь очень добрый: всегда приносил мне молоко, а хозяйке — цветы. Он рвал их у того самого озера, уж я-то знаю: такие беленькие с желтыми сердцевинками цветы растут только там! А в остальном городе есть лишь камни, да деревья и кусты — цветов здесь мало. У озера же их целое поле! Но интересно, где он находил цветы, когда я был еще маленький, и под окнами лежало что-то белое и пушистое, холодное и на вкус похожее на дождь? Правда, тогда цветы были другими — большими, белыми и с шипами. Но когда хозяйка укололась, Энма переполошился и в поисках аптечки разбил вазу, чуть не перевернув
Хозяйка всхлипывает вновь и дрожит всем телом, а на мою шкурку падают горячие капли, и сквозь плотно сжатые зубы самого дорогого для меня человека доносятся сдавленные хрипы. Я как-то слышал, как люди стонали от боли: два «велосипедиста», как их назвал Энма, столкнулись под нашим окном, и пока вокруг суетились другие двуногие, те, у кого болели разбитые колени, странно стонали. Но хрипы хозяйки на те звуки не похожи: кажется, что ей намного больнее… а я ничего не могу поделать. Где же Энма, когда он так нужен?..
Я облизываю руку хозяйки и утыкаюсь носом в холодные пальцы. Они дрожат даже больше, чем всегда. Фотография на тумбочке, в которую я упираюсь взглядом, запечатлела один из наших походов на озеро. Энма обнимал хозяйку, она держала меня на руках и почесывала мне брюшко, а я играл выбившейся из общего хаоса коричневой прядью волос вечно обклеенного пластырем человека. Они смеялись, пока прохожий делал эту фотографию, а я думал, почему Энма не хочет остаться жить у нас — тогда он приносил бы мне молоко каждый вечер, а хозяйка никогда бы не тосковала на окне. С ним ведь она всегда смеялась, не то, что со мной… Я не могу ни обнять ее, ни сказать то, что ее приободрит. И моего мерного урчания всё же мало. Где же он, почему не поможет ей? Он ведь говорил, что всегда ее защитит, даже от мелочей! Почему же его нет, когда пришла беда?..
— Айко, — я резко оборачиваюсь на любимый голос и как можно громче урчу, — мы с тобой теперь одни остались…
О чем она? Мы и были одни. Разве что Энма к нам заходил, а больше никого никогда здесь не бывало. Что-то хозяйка говорила ему о какой-то «мафии» и о том, что с дочерью преступников никто в городе общаться не желает… А он вздыхал и отвечал, что пока люди «не готовы принять тех, кто от них отличается», но надо надеяться, что когда-нибудь всё изменится, а пока он будет рядом. Хозяйка на такое часто обижалась и говорила, что не нужен ей никто, кроме него, а Энма краснел и неизменно давился чаем или просто воздухом. И тогда хозяйка его спасала, а я обижался на нее: как это ей никто, кроме него, не нужен? А я?..
— Айко, он больше не придет… Слышишь?
Кто? Энма? Почему? Он бросил нас? Но ведь каждый вечер, что они сидели за столом и что-то писали для каких-то «вступительных экзаменов», каждый раз, когда мы ужинали приготовленной хозяйкой едой, он говорил, что рад быть здесь! Почему же он ушел? А может, он просто решил немного отдохнуть?
— Его ранили, Айко. Вчера вечером… А мне… Мне сказали только сейчас… Позвонил его друг, Рейджи, и сказал… сказал… — слова превращаются в стоны, а капли падают на мою шкурку беспрерывно.
Что такое «ранили»? Это то самое «смертельное ранение»? Значит, это что-то большее, чем укол колючкой белого цветка? Значит, Энме больно? Но почему тогда хозяйка не бежит к нему, а стонет? Как же так? Она ведь всегда была такой сильной! Даже когда нашу дверь изрисовали жуткими словами! Я видел, кто это сделал, и разорвал коврик у их двери. А Энма тогда пришел, увидел те надписи и впервые на моей памяти разозлился. Он поговорил с теми двуногими, но я не знаю, о чем, и они перестали делать хозяйке гадости. А она тогда была так рада, что тут же забыла о подоконнике и небе и, обняв Энму, шептала: «Ты — мое Небо»… Я не понял, почему она так его называла, но, может, он и правда небо? Только как такое может быть? А если он — ее небо, то почему же сейчас она не бежит к нему?