Вензель твой в сердце моем...

Tamashi1

— Энма… — всхлип, вздох, странный, ненастоящий смешок, — не сможет больше прийти к нам. Поиграть с тобой. Обнять меня. Ничего не будет, Айко. Ничего, — и снова всхлип, а затем тихо-тихо: — Он умер…

Умер… Давным-давно, еще когда под окном лежала белая холодная штука, Энма сказал хозяйке: «Если меня убьют, не плачь. Обещай, что будешь жить дальше, с улыбкой. Я не умею красиво говорить, просто хочу, чтобы ты знала… Я… Это… Я буду плакать, если будешь плакать ты. Так что давай лучше вместе улыбаться? Даже если меня не будет рядом?» А хозяйка ответила: «Не смей говорить, что ты умрешь раньше меня! Я не хочу улыбаться без тебя! Не смогу…» «Сможешь, ты сильная. Ну, даже сильнее меня, наверное. Я вот даже с котами поладить

не могу, а тебя они любят». «Энма, не оставляй меня…» «Я… Знаешь, а давай станем сильнее оба? Я постараюсь не проигрывать в боях и не оставлять вас, а ты — никогда не плакать, идет?» «Идет…»

Неужели Энма не сдержал обещание?.. Я знаю, что такое «бой», потому что дворовые коты часто дерутся под нашим окном. Я знаю, что такое «умер» — видел, как одного из них сбила машина. Но я не знаю, что такое «плакать» — не слышал, как этим словом что-то называют… Может, этот дождь из глаз хозяйки — и есть «плач»? Тогда, получается, они оба нарушили обещание? Но почему? Почему Энма проиграл? Он ведь сильный. Почему хозяйка сдалась, хотя дала слово? Может, обещания — это игра, и они никому не нужны?..

— Знаешь, Айко, я не смогу без него, я слабая… — хозяйка берет с тумбочки нашу фотографию и вытаскивает ее из рамки. Я стою рядом и во все глаза смотрю на улыбающееся лицо забавного, вечно всклокоченного, обклеенного пластырем, неловкого двуногого. Он тогда был жив, а хозяйка не плакала. Они оба были сильными. Но почему же вдруг ослабели? Может, плохо ели? Или мало гуляли? А может, их укусил клещ? Почему они не помогли друг другу, как обещали?..

Я спрыгиваю с дивана и бегу на кухню. Хозяйка говорила мне, еще когда я был маленьким болезненным котенком, что для того, чтобы набраться сил, надо много есть, много спать и дышать свежим воздухом. А еще — много радоваться. Может, я не совсем бесполезный и смогу помочь ей стать сильнее?

Запрыгнув на стол впервые с того холодного времени, я хватаю самое большое печенье и бегу назад. Оно тяжелое, но я стараюсь не уронить его на пол — хозяйка говорит, что с пола есть нельзя… Правда, я не понимаю, почему, и когда она не видит, подбираю крошки. И всё со мной нормально… Но я не хочу ронять ее еду и, добежав до дивана, кладу печенье у ног своего самого дорогого человека. Хозяйка удивленно на меня смотрит, но я бегу в ее комнату и, забравшись под кровать, вытаскиваю оттуда пойманную мною с утра мышь. Может, моя добыча ее порадует? Хозяйка зовет меня дрожащим голосом, а я несу ей толстую, жирную мышку — наверняка, очень вкусную. Оставив ее у дивана, я бегу к коробке, где лежат мои игрушки, и отдаю хозяйке свой любимый сине-оранжевый мячик, а затем запрыгиваю на диван и, громко урча, начинаю тереться лбом о ее щеку.

Хозяйка не шевелится и лишь во все глаза смотрит на меня, сжимая в руках мячик, который подарил мне Энма. А я урчу и переминаюсь с лапы на лапы, обнюхивая еще влажную кожу и порой утыкаясь в нее лбом. И вдруг хозяйка начинает дрожать, но вместо стона с ее губ срывается смешок. Странный, невеселый, словно ненастоящий. Но хозяйка подхватывает меня на руки и, прижав к себе, шепчет:

— Прости меня, Айко. Я такая глупая. Знаешь, тебя мне подарил Энма, когда я только переехала в этот дом. Сказал: «Чтобы тебе не было одиноко на новом месте». Я ведь… Я ведь люблю его, Айка. Потому и назвала тебя «Любимый». Он хороший человек. Самый лучший. И он не должен плакать — он должен улыбаться. Как тогда, когда мы были вместе… Нет, не так. Мы всегда будем вместе. Ты, я и Энма. Потому что он везде — в каждом уголке этого дома, в каждом воспоминании… Айка, я… я…

Хозяйка всхлипнула, но тут же вытерла глаза и улыбнулась.

— Спасибо, Айка. Энма сказал мне, когда принес тебя, что ты необычный кот. Ты приносишь улыбки. Это правда. Я сдержу обещание и буду сильной — для Энмы и для тебя. Ты ведь тоже хочешь, чтобы я улыбалась, правда?

Я слизываю последнюю соленую капельку

со щеки хозяйки, она встает, прижимая меня к груди, подходит к окну и садится на подоконник. Свесив ноги в пропасть, она смотрит на небо и широко улыбается. Я тоже смотрю на облака и думаю, что если Энма был небом, то он никуда и не ушел — он просто оказался над нами. А значит, он выполнит обещание и не оставит нас одних. Ведь небо не может исчезнуть. Та холодная белая штука превращается в воду, облака уплывают, дождь проходит, вместе с желтыми вспышками и жутким ветром, вырывающим деревья из земли. Даже солнце сменяет луна или прячут тучи. А небо — оно одно такое. Оно всегда рядом, где бы ты ни был, и всегда улыбается. Даже сквозь несоленый плач — дождь. А значит, оба они сильные, и я могу ими гордиться.

— Я улыбаюсь, Энма, — шепчет хозяйка, глядя на небо. Оно синее-синее, как ее глаза. — Для тебя и Айки. Мы когда-нибудь встретимся снова, правда? Надо просто быть сильными и суметь дождаться этого дня.

Она улыбается, я тыкаюсь носом в ее пальцы, почему-то вдруг переставшие дрожать, а небо смотрит на нас так, как смотрел Энма — словно всё понимает. Даже то, чего не понимаем мы сами. И я знаю, что когда-нибудь мы снова увидим того смешного человека, который падает на ровном месте, дружит лишь с одним котом и может спасти мою хозяйку ото всех врагов. Он хороший. И очень добрый. А еще он умеет рассмешить мою хозяйку. Но я теперь тоже знаю, как это сделать. Поэтому, Энма, я буду помогать ей вместо тебя, пока мы не встретимся. И пока наше небо не улыбнется нам вновь, как раньше… Как и всегда. Ты ведь тоже будешь этого ждать, верно?

========== Алое на белом (Гло Ксиния) ==========

Алые капли падали на белый шелк. Монотонно.

Она пустым взглядом смотрела вверх, на серый сводчатый потолок. Она не ждала чуда и не мечтала увидеть небо. Она просто чувствовала, что серый цвет поглощает ее. Ведь из цвета всей ее жизни он медленно превращался в цвет смерти. И правильно. Ведь должно же быть в мире хоть что-то неизменное? Так почему бы этим «чем-то» не стать серой, беспросветной, монотонной бесконечности над головой? И это серое безмолвие поглощало ее, а она не сопротивлялась. Ведь теперь ей было уже всё равно.

Багряные разводы расцветали на некогда идеально-белом платье. Мерзко.

Дождь равномерно отбивал ритм пульса на витражных стеклах. Он бился о них, разлетаясь в прах, словно самоубийца кидался в пропасть, желая превратиться в кровавый дым. Но лики Святых на разноцветных стеклах превращали осколки ледяных капель в свои слезы. Они плакали над распростертой перед алтарем небольшой церкви женщиной, смотревшей на сводчатый потолок пустым, безразличным взглядом. А на мраморном полу расцветали багряные розы, прорастая из тел десятков людей, уже не способных что-либо увидеть. Никогда.

Бордовые потеки на шелковистой коже впитывались в и так уже насквозь мокрое платье. Отстраненно.

Лишь одно сердце отбивало ритм в такт бьющемуся в стёкла дождю. И это сердце уже не ждало отклика других. Ни гостей, некогда бывших коллегами женщины в белом — или уже алом? Алом-алом-алом! — платье. Ни ее жениха, которого она никогда не любила. Ни ее отца — босса мафиозной семьи, к которой она принадлежала. Ей всегда были безразличны эти люди. Она существовала лишь как орудие убийства в их руках. И ее это устраивало, ведь «жить» — значит «испытывать боль». А она предпочитала прятаться от жизни за статусом элитного убийцы небольшой мафиозной семьи, стоявшей на грани распада. Прятаться от нее в чужой смерти. Она даже согласилась на брак с человеком, которого презирала, просто потому, что так велел босс. Ведь, возможно, это избавило бы ее от постоянной ноющей боли в груди, которая появилась год назад и злила до красных сполохов перед глазами. Потому что год назад она влюбилась в человека, которого не должна была любить. Во врага ее семьи, Гло Ксинию из семьи Джессо.