Вердикт
Шрифт:
— Скажите нам, а что будет потом? — спросила все еще не пришедшая в себя от потрясения Милли.
— Будет подана апелляция, и через какое-то время, года через два, банда старых козлов в черных мантиях урежет сумму. Они снизят ее до некоторой разумной планки. Скажут, что наше зарвавшееся жюри вынесло запредельный приговор, и докажут это. Система почти всегда срабатывает.
— Так зачем же нам затевать все это? — спросила Лорин.
— Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Мы развяжем кампанию за признание табачных предприятий
— Стало быть, вы хотите обанкротить табакопроизводителей? — спросил Лонни.
— Их судьба меня не волнует. “Пинекс” стоит один и две десятых миллиарда, и почти весь свой доход он получил за счет людей, которые потребляют его продукцию, но мечтают от нее освободиться. Да, я считаю, что без “Пинекса” мир стал бы чище. Кому придет в голову оплакивать кончину этого монстра?
— Может быть, людям, которые в нем работают? — напомнил Лонни.
— Разумное замечание. Но все же я больше сочувствую тем тысячам курильщиков, которых “Пинекс” поймал в свой капкан.
— И сколько апелляционный суд присудит Селесте Вуд? — поинтересовалась миссис Глэдис Кард. Ей не давала покоя мысль о том, что ее соседка — не важно, что миссис Кард не была с ней знакома лично, — может стать богачкой. Конечно, она потеряла мужа, но мистер Кард тоже страдает раком простаты, и это никого не тревожит.
— Понятия не имею, — ответил Николас. — И не об этом мы должны думать. Это дело будущего, и решать его будет другое жюри — существуют официальные инструкции, регламентирующие снижение завышенных по приговорам сумм.
— Миллиард долларов, — повторила Лорин тихо, однако так, что все услышали. Это было так же легко произнести, как “миллион долларов”. Уставившись в стол, большинство присяжных повторяли про себя: “Миллиард”.
Николас в который уж раз похвалил себя за то, что вовремя избавился от Херреры. В такой момент, когда на кону стоял миллиард долларов, Херрера поднял бы страшную бучу и, вероятно, испортил бы все дело. Но сейчас в комнате стояла тишина. Лонни остался единственным сторонником защиты и в настоящее время лихорадочно подсчитывал в уме голоса.
Хорошо также, что отсутствовал Херман, это, может быть, было даже важнее, чем отсутствие Херреры, потому что к нему многие прислушались бы. Он был разумен, расчетлив, не привык действовать под воздействием эмоций и, разумеется, не склонен к тому, чтобы принимать вызывающие решения.
Но их обоих здесь не было.
Николас увел разговор от окончательно так и не решенной ими проблемы ответственности как таковой и ловко переключил всеобщее внимание на следствие — на вопрос о сумме возмещения. Однако никто, кроме него, этого не понял. Миллиард поразил воображение присяжных и заставил думать о деньгах, а не о том,
И Николас был твердо намерен не дать им отвлечься от денег.
— Это лишь предупреждение, — сказал Николас. — Но важно, чтобы табачные короли испугались.
Он быстро подмигнул вошедшему как раз на этой реплике Джерри.
— На такую большую сумму я не могу согласиться, — подхватил тот с привычной интонацией торговца автомобилями, и это сработало. — Это... это, знаете ли, чересчур. Я, конечно, согласен, что надо потребовать возмещения, но, черт возьми, такая сумма — чистое безумие.
— Ничего не чересчур, — возразил Николас. — У компании на счету восемьсот миллионов долларов. Но она же — что твой монетный двор. Все табачные компании фактически печатают собственные деньги.
Итак, Джерри стал восьмым. Забившись в угол, Лонни грыз ногти.
Девятой оказалась Пуделиха.
— Нет, это все-таки чересчур, и я на это не пойду, — сказала она. — Может, на меньшее я и соглашусь, но на миллиард — нет.
— Ну так сколько? — спросила Рикки.
Пятьсот миллионов? Сто миллионов? Они и цифры-то такие не могли выговорить.
— Не знаю, — сказала наконец Сильвия. — А вы как думаете?
— Мне нравится идея заставить этих ребят повисеть в петле, — ответила Рикки. — Мы должны напугать их, и не надо робеть.
— Значит, миллиард? — спросила Сильвия.
— Да, я могу за это проголосовать.
— Я тоже, — с готовностью подхватил Шайн, чувствуя себя состоятельным человеком уже потому, что принимал участие в обсуждении подобных сумм.
Наступила долгая пауза, в тишине слышалось лишь, как Лонни грызет ногти.
Наконец Николас сказал:
— Кто не готов голосовать за то, чтобы вообще возмещать какой бы то ни было ущерб?
Сейвелл поднял руку, Лонни проигнорировал вопрос, ему и не требовалось отвечать на него.
— Десять против двух, — доложил Николас и записал цифры. — Таким образом, жюри решило вопрос об ответственности как таковой. Переходим к вопросу о размере возмещения. Согласны ли десять человек, проголосовавших “за”, с тем, что материальные потери, связанные со смертью Вуда, составляют два миллиона долларов?
Сейвелл отбросил стул, на котором сидел, и вышел из комнаты. Лонни налил себе чашку кофе и сел у окна спиной ко всем, но прислушивался к каждому слову.
“Два миллиона” — по сравнению с тем, что обсуждалось только что, это звучало так, словно речь шла о разменной мелочи. Все десятеро согласились. Николас вписал решение в бланк протокола, утвержденный судьей Харкином.
— Согласны ли все десять присяжных, что моральный ущерб в принципе должен быть возмещен, независимо от конкретной суммы? — Он медленно обошел стол, получив от каждого ответ “да”. Миссис Глэдис Кард колебалась. Она могла изменить свое мнение, но это уже не важно. Требовалось лишь девять голосов.