Вероника
Шрифт:
Более того, они виделись несколько раз, и Юля даже бывала у тетки в гостях!
— Надеюсь, теперь ты простишь меня и перестанешь дуться? — спрашивала Инга ничуть не изменившимся голосом. — Собирайся и приезжай ко мне. Юля жаждет познакомиться с матерью.
Господи! Вероника не верила собственным ушам.
Юля учится во Франции, в двух часах езды от Инги!
Невероятно.
Целую неделю после звонка Веронику
Она то впадала в радостную эйфорию, танцуя по квартире и напевая себе под нос, то надолго замолкала, свернувшись клубком в кресле. Если бы не Сухарев, и в том и в другом случае уравновешивающий ее настроение, дело могло кончиться нервным срывом.
Вероника достала из коробок всех кукол, которых мастерила когда-то для дочери, мечтая о встрече. Куклы дождались своего часа. У каждой в кармашке лежала открытка с указанием дня и часа своего рождения. И каждая заканчивалась словами: «Доченька, я люблю тебя!» Вера заменила только упаковки. Теперь куклы лежали в блестящих коробках, перевязанных бантами. Сколько ожиданий, сборов, волнений! Когда наконец хлопоты с загранпаспортами остались позади, а Эллу Ильиничну забрали из больницы и та привыкла к сиделке, Вероникин живот уже упруго торчал из плаща. Она была на седьмом месяце беременности. Они отправились в Германию втроем — Егор, Вероника и ее живот. Теперь казалось, что все, что приходится испытывать, получается вдвойне, как порция с добавкой. На подъезде к Бремену она почти стучала зубами от волнения. Егор проснулся и быстро взял ситуацию в свои руки. Он заставил ее переложить вещи в сумке под предлогом того, что не умещается его электробритва.
Она отвлеклась, и только когда перрон чужого вокзала поплыл навстречу, Вероника полностью отдалась ожиданию.
Инга не сразу узнала сестру. Она настроила свое восприятие на ту давнюю Нику, с колючим взглядом исподлобья, с оставшейся в ней подростковой неуклюжестью. Инга вначале лишь скользнула взглядом по элегантно одетой даме в бежевом плаще, которую заботливо поддерживал высокий интересный мужчина.
Инга торопливо перебрала глазами остальных пассажиров, но своей сестры среди них не обнаружила. И тогда ей пришлось вернуться взглядом к паре, которая не спешила покидать перрон.
— Инга! — позвала дама. Черты ее показались Инге знакомыми.
Беременность очень шла Нике, а спутник
— Ника! — Сестры обнялись, и Инга, еще не отойдя от замешательства, стала что-то торопливо объяснять про мужа, не правильно припарковавшего машину и теперь разбирающегося с полицейским, про собаку, которая ни в какую не желала остаться дома… Она .болтала без умолку, демонстрируя гостям свои новые белоснежные зубы.
— Где Юля? — тихо перебила ее Вероника.
— Цветы побежала купить, — махнула рукой Инга, но Вероника и Егор уже видели: оттуда, где в конце крытого перрона виднелся лоскут неба, стремительно шагала девушка с небольшим букетом синих цветов.
Вероника застыла, вся устремившись навстречу.
Увидев группу людей на перроне, девушка вначале замедлила шаг, затем постепенно ускорила его и наконец побежала. Вероника двинулась навстречу. Егор невольно качнулся вслед за женой. Но потом остановился, продолжая внимательно следить за происходящим. Он уже разглядел, что за цветы несла девушка. Это были незабудки. Чистое немецкое небо синим глазом заглядывало под выгнутый навес.
Что же оно видело? Девушка бежала навстречу беременной женщине. Мужчина боялся, как бы девушка ненароком не толкнула ту в живот. Он весь подался вперед, готовый в случае опасности поддержать свою возлюбленную, оберечь ее. Другая женщина с интересом наблюдала за мужчиной. Вероятно, он казался ей слишком эмоциональным на фоне благополучных немецких господ. С другой стороны по перрону неторопливо, животом вперед следовал еще один персонаж — в одной руке он держал банку с пивом, в другой — пакет с чипсами. Ему были глубоко до лампочки эти русские страсти-мордасти. Он хрустел чипсами. Синий глаз неба не без любопытства наблюдал за людьми. Здесь, на вокзале, вечно случается самое интересное. Совершенно ясно, что все эти люди — трое русских, девушка-иностранка и благодушный немец с пивом — оказались накрепко сплетены в клубок жизненной драмы. Каждый из них сейчас думал о будущем. И наверняка каждому из них представлялось оно безоблачным, как этот синий лоскут немецкого неба. Но каким оно будет, не могли знать ни они, ни вокзал, ни это небо, к которому спешили с востока стриженые барашки облаков…