Вершина холма
Шрифт:
– Я обожду на земле, мистер Маккейн, если вы не возражаете, – ответила Трейси. – Нам в семье и одной птицы хватает.
Маккейн усмехнулся и сказал, что, если она захочет согреться, на плитке в ангаре стоит кофе.
Мужчины направились к самолету, и Олдридж шепнул Майклу:
– Везучий же ты, старина.
– Ты о чем? – словно не понимая, спросил Майкл.
– Теперь нам есть перед кем блеснуть, мастерством и смелостью, вот я о чем, хитрец ты эдакий.
Маккейн разъяснил технику группового затяжного прыжка, указал, в какой последовательности они будут покидать борт самолета,
Они забрались в самолет, Маккейн сел за штурвал. Дверь была снята, проем оставался открытым, холодный колючий ветер врывался внутрь. Самолет набрал скорость и оторвался от земли. Майкл посмотрел в окно и увидел возле ангара крохотную фигурку в синем пальто, машущую рукой. Может быть, подумал он, когда-нибудь ему удастся объяснить ей, что это такое.
Они прыгнули с высоты семь тысяч двести футов, один за другим. На высоте три тысячи пятьсот футов мужчины встретились, взялись за руки, образовали правильную звезду и стали расходиться. Олдридж должен был раскрыть парашют последним. Сначала все шло по плану, но по причине, которая так и осталась неразгаданной, третий человек сразу же раскрыл свой парашют, Олдридж столкнулся с куполом на скорости сто двадцать пять миль в час, смял его и врезался в товарища. По заключению врача, оба погибли мгновенно, и им не пришлось пережить ужаса падения, за которым в отчаянии наблюдали Майкл и второй спортсмен, беспомощно покачивающиеся на стропах и лишенные возможности что-либо предпринять, а также Маккейн, сидевший за штурвалом.
Она хоть не плакала, думал Майкл, когда они медленно возвращались в Нью-Йорк по дороге, изрезанной полуденными тенями, и то хорошо. Он взял Трейси за руку. Она не ответила на его пожатие и отвернулась к окну.
– Прости меня, – сказал Майкл.
– Помолчи немного, – попросила она, – пожалуйста.
Дома он налил себе виски, затем спросил жену, не хочет ли и она выпить, но Трейси только покачала головой, прошла в спальню и, не раздеваясь, прямо в пальто, словно ее знобило, легла на кровать.
Майкл задремал в кресле, поставив бокал на столик, и проснулся, лишь когда в комнату вошла Трейси, которая так и не сняла пальто и платок. Он никогда не видел ее такой бледной.
– Ты ведь больше не будешь этим заниматься, правда?
– Не знаю, – сказал он. – Может, и буду. Через неделю. Или через год.
– Через неделю? – изумленно повторила она. – Что ты за человек?
– Этого я и сам не знаю.
– Разве ты не любишь меня?
– Люблю. Но я не могу любить тебя и жить со страхом.
– Что ты хочешь доказать?
– Ничего. А может, все. Время покажет.
– Ты никогда не говорил мне об этом.
– Просто разговор не заходил.
– Теперь зашел.
– Прости, дорогая. Я не могу ничего
– Я думала, тот человек был твоим другом.
– Он был моим другом. Но случись такое со мной, через неделю он прыгнул бы снова.
– Раб своего мачо, – высокомерно сказала она.
– Дело не в этом.
– Тогда в чем же?
Он пожал плечами:
– Когда я пойму это до конца, обязательно тебе скажу.
Она присела напротив него. В комнате горела одна лампа, и та в дальнем углу, лицо Трейси оставалось в тени, лишь глаза поблескивали. Она сдерживала слезы. Трейси была женщиной с характером.
– Майкл, мне надо тебе что-то сказать.
Голос ее звучал ровно, бесстрастно, и Майклу стало тревожно.
Пока Майкл спал в кресле, ему снилось, что Трейси ушла от него и он ищет ее сначала в пустой квартире, затем выходит на темную улицу и успевает увидеть лишь мелькнувшее за углом платье.
– Ты хочешь сказать, что уходишь от меня?
– Нет, – глухо ответила Трейси. – Как раз наоборот. С завтрашнего дня я перестаю принимать пилюли. Я хочу ребенка.
Майкл встал, медленно, не говоря ни слова, подошел к окну, посмотрел вниз. В свете уличного фонаря он заметил старушку с палочкой, которой помогали выйти из такси. Неотвратимость старости, близость смерти – и надо же было ему увидеть все это в тот самый момент, когда речь шла о появлении на свет маленького человека.
– Ну что ты молчишь? – спросила Трейси.
Он обернулся, сделал попытку улыбнуться.
– Надо подумать. – Майкл подошел к ней, наклонился и поцеловал в макушку. Она не шевельнулась. – Согласись, все это довольно неожиданно.
– Что же тут неожиданного? Ты можешь исчезнуть в любой миг. Вот так. – Трейси щелкнула пальцами, и в тиши комнаты раздался звук, похожий на треск ломающейся льдины. – Не хочу остаться одна – совсем одна. И вообще, мы женаты уже три месяца. Мне двадцать девять. Тебе тридцать. Ты вполне можешь не дожить до тридцати одного года. Сколько лет было твоей матери, когда ты родился?
– Какое это имеет значение?
– Сколько?
– Двадцать три.
– Вот видишь.
– Жизнь с тех пор изменилась.
– Жизнь меняется ежесекундно. Однако это не мешает людям рожать детей. – Трейси пересела на диван. – Иди ко мне, сядь рядом.
Он опустился на диван возле жены. Ее знобило. Он не должен поддаваться, подумал Майкл, как бы тяжело ей ни было.
– Я погубил свою мать, – серьезно сказал он. – Мне кажется, она умерла так рано из-за меня. Она никогда не признавалась в этом даже себе, но, думаю, она знала, что я ее ненавижу.
– Да, дети – сознательный риск.
– Притом необязательный, – сказал он. – Насколько мне известно, в Америке нет закона, принуждающего обзаводиться потомством. – Он вздохнул. – Я был жалким, замученным ребенком. В двенадцать лет думал о самоубийстве.
– Теперь тебе не двенадцать. Ты взрослый человек, у тебя хорошая работа, прекрасное будущее и жена, которая, насколько мне известно, тебя любит.
– Кстати, о моей работе.
Раз уж они коснулись этого вопроса, подумал Майкл, отчего сразу не внести в него ясность?