Вершина холма
Шрифт:
– Пока не передумал.
Хеггенер кивнул:
– Ева говорила мне, что вы еще не решили насчет коттеджа. Я искренне надеюсь, что вы воспользуетесь нашим предложением. Понимаю, что вам вполне по средствам оставаться в «Альпине» сколь угодно долго, но провести три месяца в гостинице, даже такой комфортабельной, как моя, – улыбнулся он, – это на кого угодно тоску нагонит. Должен признаться, тут есть и с нашей стороны интерес. Мне приходится выезжать из города по делам или в бостонскую больницу, иногда я отсутствую неделями. Я боюсь оставлять Еву одну с семидесятилетней служанкой, которую и пушечный выстрел не разбудит. Помимо прочих достоинств, она
– Нет.
– Прошлой весной мы на несколько дней уехали в Нью-Йорк, в усадьбе осталась одна старушка. Несколько молодых людей – а если верить полиции, с ними были и девушки – забрались в дом. Вероятно, собака лаяла – и они ее застрелили. Да, застрелили. Бруно у нас недавно. Эти люди перевернули все вверх дном, сорвали шторы, перебили фарфор, взломали дверцы шкафов, изрезали висевшую там одежду. И в довершение всего нагадили на пол. Служанка все это время безмятежно спала. Их так и не нашли. Вы понимаете, что не хотелось возвращаться в руины. Темный старомодный дом и так нуждался в перестройке. Но теперь я храню в ящике стола старый добрый «смит-вессон» тридцать восьмого калибра. Ваше присутствие сдерживало бы грабителей. Если вы переберетесь в коттедж, я покажу вам, где лежит револьвер. Вы когда-нибудь им пользовались?
– Нет.
– Не беда. Стреляйте с десяти футов, не более, и все будет в порядке. С такого расстояния не промахнетесь.
Перспектива стрелять с десяти футов не делала коттедж более привлекательным для Майкла, но он не мог отказать Хеггенеру. Калли уже испытал, чего он стоит на горе, а теперь, чувствовал Майкл, проверялась его смелость.
– Я перееду, когда вы скажете, что все готово, – без колебаний ответил Майкл.
– Уверен, вы останетесь довольны. К тому же нам будет удобно играть в триктрак. Иных вмешательств в вашу жизнь можете не опасаться.
Внезапно Хеггенер остановился и закашлял. Звук был непереносимый, он рвал нервы. Сбоку от дорожки стояла скамейка, Хеггенер сел на нее, прижал платок ко рту. Кашель не утихал. Когда приступ кончился, Хеггенер взглянул на платок.
– Крови нет, – спокойно сказал он. – Сезон начинается неплохо. – Опираясь на трость, он встал. – Пойдем дальше?
Майклу хотелось взять его под руку, но он знал, что это вызовет у Хеггенера протест. Они пошли, теперь уже не так быстро, как прежде. До гостиницы оставалось несколько сот ярдов.
Приблизившись к ступенькам, они услышали фортепьянную музыку.
– Мой друг, – сказал Майкл, – профессиональный музыкант. Если в доме есть пианино, он обязательно его разыщет.
Хеггенер прислушался:
– Шуберт. Отличное исполнение.
– В Нью-Йорке, в баре, где играл этот бедняга, произошла драка, появилась полиция и обнаружила, что у него нет разрешения работать в США. Хозяин тут же его выгнал, и больше в этом городе ему нигде не устроиться.
– В какое время мы живем, – грустно заметил Хеггенер. – Без разрешения властей человек не имеет права играть на пианино.
Они
– Спасибо за чудесную прогулку. – Он лукаво улыбнулся. – Я, как всегда, заговорил вас. У меня до последнего времени были крайне ограниченные возможности по части общения. До завтрашнего утра, если солнце не скроется…
Он стал с трудом подниматься по ступенькам. Майкл спустился в бар, расположенный в цоколе здания. Антуан, полностью отдавшись игре, ссутулился за инструментом, во рту он держал сигарету, его печальные темные глаза щурились от дыма. Зеленые лыжные штаны Антуана пузырились на коленях, а неопределенного цвета свитер, на три размера больше, выглядел так, словно он долго пролежал на морском берегу, омываемый волной прибоя. На ногах у него были низкие зашнурованные лыжные ботинки; последние пятнадцать лет Майкл не встречал в горах подобной обуви.
– Антуан, – громко, чтобы француз услышал его на фоне музыки, позвал друга Майкл.
Антуан перестал играть, вскочил и обнял Майкла, не вынимая сигареты изо рта.
– Mon vieux, – сказал он, – ты выглядишь как бог.
– А ты – как ослиная задница, – ответил Майкл. – Где ты раздобыл свою экипировку?
– В этой одежде я провел немало славных дней в Альпах, – гордо заявил Антуан, – я к ней привык. Да и в конторе лыжной школы она произвела хорошее впечатление.
– Что ты делал в лыжной школе? – чуя неладное, спросил Майкл.
– Едва взглянув на город, я решил здесь остаться. Для этого, подумал я, нужны деньги. Поэтому я и отправился в лыжную школу…
– Хозяин школы, крупный мужчина по фамилии Калли, там присутствовал?
– Нет. Только очаровательная девушка. Я объяснил ей, что я француз, опытный инструктор, член французской федерации горнолыжного спорта и твой друг, и спросил, нуждаются ли они в моих услугах.
– Врешь, – недоверчиво сказал Майкл.
– Честное слово.
– Тебе вообще приходилось стоять на лыжах?
– Оставь свой циничный тон, mon ami [18] , – обиженно произнес Антуан. – Я играл на пианино в Можеве, Куршевало и Валь-д'Изере, в местах, по сравнению с которыми этот город – последнее пристанище стареющих ревматиков.
– Одно дело играть на пианино, – заметил Майкл, – а другое – кататься на лыжах.
– Да, кстати, – сказал Антуан, – этот инструмент порядком расстроен. На твоем месте я обратил бы на это внимание администрации.
– Ты правда умеешь кататься?
18
мой друг (фр.).
– Сейчас это не имеет значения. Как сказала очаровательная девушка, скоро сюда прибудет много канадцев, а они любят, чтобы их учили по-французски, особенно дети. Я сказал, что я мудрый и терпеливый специалист по детям и начинающим. Им-то какая разница?
– Когда они увидят тебя в этих штанах с пузырями на коленях и в ботинках со шнурками, они надорвут животы от смеха, а затем поколотят меня дубинами.
– Если это так важно, – с достоинством сказал Антуан, – я облачусь в нелепые доспехи и буду выглядеть comme il faut [19] . Что же касается мастерства, тут я надеюсь на тебя.
19
прилично (фр.).