Версты

Пастернак Борис Леонидович

То, что прежде Стравинский совершил в отношении русской музыки, он в настоящем периоде своей деятельности производит в музыке Запада. Он проверяет и выпрямляет линию ее развития, и выясняет ее формальное наследство.

На протяжении всей статьи, я ни разу не упомянул о «Мавре». Я сделал это сознательно. Об этой опере Стравинского нужно говорить особо. Здесь я скажу только, что по отношению к «Мавре» п русская и францусская критика совершила фатальную ошибку. Ее никто до сих пор не понял и не оценил. Между тем, это, может быть, самое замечательное из всего, что создал Стравинский за последние годы. Ее огромное значение несомненно.

«Мавра» возрождает для Запада чистую оперную форму, забытую и утерянную. Для России она воскрешает неверно понятую и не-продолженную линию Глинки и Чайковского. Глинка

был забыт и сдан в архпв. На Чайковского поплевывали всегда. Путь к ним был

МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО

так засорен, что для того, чтобы «открыть» их снова, понадобилось непреодолимое упорство Стравинского и его зоркость. «Маврой» Стравинский доказал, что для нашего времени весь «упор» в русской музыке там, где Глинка и Чайковский, а не там, где «кучкисты». Заблуждаются все те, кто считает «кучкистов» прямыми.продолжателями Глинки. Настоящая связь существовала только между Чайковским и Глинкой. Стравинский теперь принял это наследство. «Мавра» — это путь от «Жизни за Царя», через Чайковского — к возрождению оперы, как самостоятельной области музыкального искусства.

Артур Лурье

Париж, Апрель 1926.

ДВА РЕНЕССАНСА

(90-ые — 900-ые и 920-ые годы)

В настоящее время существует несколько систем размышлений о русской революции, толкующих и раскрывающих ее причины и сущ-нпсть. Качество их весьма различно: от маниакальных жидо-масон-ских подозрений, через формально политические и экономические выкладки —? до подлинного историософского понимания. Однако, во всех случаях один факт остается нераз'ясненным — революционный срыв 1917-18 гг., которому суждено было определить новый цнкл в истории всей русской культуры, произошел в эпоху начавшегося ренессанса. Можно, конечно, сводить на нет культурный под'ем 90 — 900 гг. (Вл. Соловьев, С. Н Трубецкой, Лопатин, Лосский, 3. Гиппиус, Розанов, Блок, Белый, Ремизов, Флоренский, Каринскпй, Тареев, Не-смелов, Зарин, Ал. Бенуа, «Мир искусства», «Символизм», «нео-сла-вянофильство», Стравинский, Кастальский ... ) п проводить линию русского государственного распада от 1 марта через этапы русско-японской войны, первой революции — непосредственно к военным неудачам 1915-16 гг. и самоупразднению самодержавия. Но это значило бы «по иностранному» подходить к сложнейшей сущности русской ЖИЗНИ.

Нельзя также основываться и на расчлененном анализе отдельных сторон и элементов дореволюционного прошлого. Если в некоторых и, может быть, даже многих случаях такой метод п показал бы действительную отсталость и неблагополучие в среде русского хозяйства, политики и даже культуры, то общее, непосредственное, ощущение ренессансного под'ема 90-900 гг. этим все равно не опровергнуть.

Пусть этот ренессанс основывался на ложных устоях п представлениях, он тем не менее наличествовал. Важно установить, что историческая мутация, которая привела к нарождению нового исторического вида России и в корне изменила ее государственные перспективы п внутреннюю расценку ряда явлений, произошла в неожиданный срок, многих застала врасплох п резко прервав какой го, хотя бы в формальном отношении положительный культурный про-

цеее, начисто уничтожила складывавшуюся было государственно-общественную традицию ближайшего прошлого.

Трудно сказать, есть ли возможность вообще установить некий исторический закон русского развития, согласно которому кризисы и катастрофы неизменно совпадают в нем с начальными сроками ренесеансных процессов, срывая их эволюционную планомерность, размыкая непосредственную преемственность и тем самым двигая жизнь поступательными толчками и жестокими перебоями. Во всяком случае события 90-900 гг. подобную закономерность могли бы подтвердить.

II

Если рассматривать с точки зрения внутренно-соцпальной динамики состояние передовой русской интеллигенции 80-900 гг., по сравнению с началом и серединой второй половины 19 в., то поразительным оказывается то действенное бессилие, тот упадок поступательной воли и какая то неблагополучная оседлость, которыми определился весь ее жизненный уклад в предреволюционную пору. II это попреки Гос. Думе, земствам, земско-городскпм об'единениям, военно-промышленным комитетам, кооперативам и пр. Социальная встре-воженность, транс обличительства и фанатическая подвижность (а в некоторых случаях и подвижничество)

русской интеллигенции 40-80 гг. сменились формально деловым политическим оппозиционерством, расчетливой тактикой—у одних, и комфортабельным отсутствием интереса к социальным проблемам—у других. Можно ужасаться идеологической слепоте и душному провинциализму русского народовольчества, но нельзя не признавать его действенной одержимости и выносливости. Декабрьский мятеж (гвардейский) всколыхнул лишь поверхность русской жизни, но он все же был широко охватывающим историческим движением, а не простым политическим выпадом и демонстрацией. Начиная с -10-х гг. волнение начало проникать все глубже и слежавшаяся толща русского быта стала быстро поддаваться разрежению и расслоению. Все разночинно-армейское (но все же дворянское) народнпческое движение второй половины 19 в. унаследовало от декабристов их общественную взволнованность и способность легко и беззаветно сниматься с корней. «Хождение в народ», при всем безвкусии и идейном убожестве, было со своей точки зрения праведным и страстным бегством в (на) святую землю, стихийным влечением к предмету своего лже-обоженпя. Люди, ужаленные всем виденным и надуманным, снимались с мест, становились «бегуна-

п. сувчинский

ми», псступленно рьяными и сухопарыми. Это было страшное, преступное порою, но все же жизненное дело живых людей. Конечно, и народовольцы были во многом обывателями, с спутанными и запаздывавшими мыслями, но подвижность, риск и исступленное притяжение к идее и «мечте» делалп их, по сравнению с оседлой общественностью, все же пионерами и даже героями.

Интеллигентская Россия 40-80 гг. была воспаленной и бродячей, и правительство верно ощущало и понимало всю опасность этой зыбкой подпочвы и всячески старалось способствовать (жестоко и неумело) оседанию взболтавшихся частиц едкой эмульсии тогдашней общественности. И это намерение в значительной степени реакции удалось, но вместе с осуществлением пришло еще худшее зло...

К 80-90 гг. революционное бродяжничество как широкое движение было подавлено. Мелкая и средняя интеллигенция, подорванная реакцией, оседает и начинает пускать корни, но не в землю, а в гущу чеховской обывательщины и начинает предаваться в жутком цепене-нии безконечным разговорам о прогрессе, «изящпой» жизни и о том, что будет через тысячу лет. Армейские заговорщики 70-80 гг. становятся героями «Поединка». Воля к социальному действию в значительной мере подточена, зато лихорадочно и путано начинает работать голова...

Кроме прямой и неумело суровой правительственной реакции был еще один фактор, который подточил силы интеллигенции и запутал ее миросозерцание — это противоречивое сочетание в 60-80 гг. поздней славянофильской проповеди с зарождением русской псевдокапиталистической буржуазии европейского образца. Кажется непонятной чудовищная революционная травля, преследовавшая Александра II. Между тем она изобличала то внутреннее неблагополучие, ту роковую культурно-идеологическую путаницу, в которой очутилась Россия после 61 г. Революционеры-террористы той поры, конечно, неправы, но симптоматичны. Они в слепой конвульсии, своими безумными делами свидетельствовали об уродстве и злокачественности совершавшихся в самой сердцевине русской жизни процессов, приводивших к противузаконному сочетанию и срощению тогдашнего российского империализма (прусского образца) с правительственным сентиментальным славянофильством, неистового разлагающего «нутра» народника-Достоевского — с либерально-западнической просвещенной сановностыо Лорис-Меликова и позже православно-самодержавного ледяного деспотизма Победоносцева с индустриальным кон-

ДВА РЕНЕССАНСА

цессионпзмом и грюндерской горячкой 90 гг. (Губонин, Поляков, Утин...)

Нз темных десятилетий конца прошлого века передовые ряды русской интеллигенции вышли по двум основным путям. Одна часть пошла в сторону романтического идеализма и тотчас же обессилела в соловьевском эпигонстве. Этот интеллигентский стан, быстро заволоченный декадентскими и символистическими туманами, оставаясь политически прогрессивным и даже революционным, потерях всякое представление о реальной действительности. Другая часть интеллигенции стабилизировалась па интересах легальной и полулегальной общественности различных оттенков. Это привело к Гос. Думе, к октябристам, кадетам, националистам и т. п.