Вертеп
Шрифт:
— Я вас слушаю.
Неожиданно она спросила:
— Как вы относитесь к честному слову? Странный вопрос, правда?
— Для меня естественный. Я считаю, что слово нужно держать.
— Спасибо. Я так и думала, что могу на вас положиться. Я дам вам один конвертик. Для Лили. Передайте ей это, пожалуйста, после… через пару дней. Вы понимаете?
— Да.
— А пока, пока я не… вы понимаете, не нужно читать это письмо, хорошо? Она сама его вам покажет. Обязательно покажет.
Игорь Николаевич кивнул, понимая, что никакие особые заверения этой стойкой больной женщине
— Я вижу, вы грустно настроены, Виктория Карловна, и утешать вас глупо, могу сказать только вместе с вами: жизнь и смерть, как теперь понимают, в руках Божьих, а его пути неисповедимы. Может быть, надеемся все-таки на лучшее?
Мазин поднялся, прощаясь.
— Мне Бог послал удел испытаний, но я не ропщу, я верю, что душа не умирает, и жду перехода со смирением. Хотя очень о Лиле беспокоюсь. Но Бог милостив. Я и на вас надеюсь, на закон в вашем лице, а больше на справедливость, какую в вас чувствую. Прощайте, Игорь Николаевич.
— До свиданья.
Она улыбнулась.
— Чудак вы, человек. Ну, спасибо на добром слове. А кстати, вы какой дорогой ко мне добрались?
— На троллейбусе, по Кольцевой.
— Я вам советую, спуститесь к пруду и пройдите немного берегом. Раньше там сплошной хламовник был, а теперь расчищают свалку. Богатые люди по берегу строятся, хотят чистым озером любоваться. Это рядом, — указала она дорожку, — только заросло и не видно отсюда. Пойдите. Скоро моя халупа завидным местом в городе будет. Ведь эти заросли до самого берега — мой участок, да сил на него нет.
Мазин наклонился и поцеловал ей руку…
Расстояние до пруда оказалось удивительно близким. С десяток деревьев и кустов да высокий бурьян, а за ними прямо по берегу широкой полосой самая настоящая свалка, в основном строительный мусор, который свозили сюда из микрорайона многоэтажек по другую сторону шоссе.
Мазин, конечно, знал о существовании водоема. До революции это было пригородное озеро, место пикников и даже первых в городе соревновании по новому и модному виду спорта — гонкам на яхтах.
Потом водоем захирел. Город стал расти в другую сторону, к заводу-гиганту — детищу пятилеток, туда и потянулись асфальтированные магистрали, там ставили памятники вождям, в том числе и обязательный после тридцать четвертого года памятник Кирову, который, хотя никогда в городе не бывал, но сказал незадолго до рокового выстрела, что успехи у нас громадные и хочется жить и жить. Жить Сергею Мироновичу долго не пришлось, зато слова отвечали духу времени, и их воспроизвели на темно-красном граните пьедестала.
О гранит плескались волны рукотворного «моря», как стали называть новое водохранилище. Здесь возник и яхт-клуб, и водный стадион с трибунами союзного размера, и другие сооружения для культурного отдыха с мороженым, вином и пивом, а уж водочка всегда водилась в ближайшем универмаге, возведенном тоже с размахом, но постепенно сокращавшем свой ассортимент, шли годы дефицита. Народ это не сразу заметил и к оазису культуры, отдыха и спорта тянулся дружно, сначала как к любопытной новинке, потом по привычке, а когда
А старое натуральное озеро зарастало тем временем камышом, зеленело водорослями, берега окаймлялись красновато-серым ожерельем строительных отходов, и посидеть там уже было негде, не то что заплыть, само название в обиходе сменилось, озеро стали называть прудом.
Все это Мазин, как старожил, хорошо себе представлял и потому удивился, выйдя на берег. Как говорится, где некогда все было пусто, голо, ныне вырастали дома, да какие дома, прямо с картинок из немецких журналов, из красного кирпича, с островерхими черепичными крышами, в два и три этажа, окруженные гаражами и прочими подсобными помещениями. Да, давненько не строили в России вот так открыто богатые, европейского типа, современные сооружения для личного проживания. Домов было всего шесть, но вблизи подвижный кран расчищал берег, подхватывая брошенный металл и бетон и укладывая все это в металлический кузов тяжелого самосвала.
Двойственное чувство испытал Мазин, глядя на развернувшееся наступление новой жизни. С одной стороны, всю жизнь мечтал он увидеть в наших городах вместо бетонных коробок и построенных еще в прошлом веке давно запущенных жилищ такие вот дома, какие знал лишь по заграничным фильмам. С другой, пересчитав возведенные здания и остановившись на шести, вспомнил социологический обзор: очередной опрос показал, что только шесть процентов населения довольны жизнью и с оптимизмом смотрят в будущее. Так не они ли пришли сюда, на берег озера, всего лишь эти шестеро?
Сколько же стоит такой коттедж? В десятки миллионов уже не уложишься. Мазин обернулся, посмотрел на трубу старенького домика Виктории Карловны и вспомнил ее слова. Да, и здесь можно возвести усадьбу или продать землю. Невольно он произнес вслух:
— А наследница-то — миллионерша!
Глава 12
Пока Мазин на берегу озера рассматривал дорогостоящий участок, отец будущей миллионщицы сидел у Александра Дмитриевича и, как обычно, жаловался на жизнь.
Стихийно возникшая близость с художником уже тяготила Пашкова, и он поносил свою слабость, ибо сближение началось с маленькой уступки, а дальше пошло по поговорке об увязшем коготке. Сначала забежал малознакомый ему человек и попросил опохмелиться, потом сам принес бутылку в порядке возвращения, как он выразился, «долга чести» и изъявления дружеской признательности, ну а дальше, как водится, пошло-поехало, вплоть до того, что памятной ночью покушения пьяный художник без его ведома умудрился в Доме переночевать и, слава Богу, объявился после отъезда милиции, а потом и вообще зачастил, ссылаясь на то, что Марина его терроризирует и дома ни капли не позволяет.