Весна
Шрифт:
Можно было предположить, что это произойдет рядом с ней?
Можно? Чувствовать на щеках её беспокойное дыхание. Быть так близко, что чувствовать удары её сердечка. Пить. Упиваться. Её голосом. Внезапным смехом. Ненасытно и беспредельно – запахом русых волос. И не желать ничего, испытывать отвращение от ничтожного движения, радоваться только утаённости оцепенения.
Или? Если чувствовать каждый день. Жар её дыхания теряет прелесть. Пряность волос перестаёшь ощущать. Вдруг обнаруживаешь, как дыхание отравлено остатками пищи, запах волос – потом усталости. С досадой находишь в её словах приверженность дешёвым расхожим истинам,
Но пока жил Джек ещё не всё было потеряно. Ещё восходило солнце. Ещё порой всё так же сводил с ума её запах, сжигали её поцелуи. Он ещё не расставался с надеждой познать жизнь среди света, жизнь более красочную и пьянящую, чем сны, жизнь, к которой прикоснулся, встретившись с ней.
Она или он были виноваты в смерти Джека? Пёс не мог перенести того, что творилось с Хозяином. Не мог жить без привычного ритма. Не терпел их ссор. Стал озлобленным, диким. Часто убегал, пропадая на целые дни. Несколько раз калечил в драках собак, на которых прежде не обращал внимания, как на подбор собак дорогих и редких пород, принося этим ещё одну головную боль. Стал неприятно возбудим, постоянно громко и надрывно лаял. Начал постоянно болеть, один раз его рвало, а он сунулся к ним на постель. Он словно тоже потерял стержень своей жизни. Спирит чувствовал, пёс постоянно корит их. Указывает на их вину перед ним, перед самими собой. То, что произошло, не было случайностью. Пёс отчасти утратил чутьё, ему как бы незачем было пользоваться им, в раздражении потерял осторожность. Собранность, которой владеет только имеющий цель.
Спириту, считавшему Джека порой равным себе, воображение подбрасывало даже мысль о намеренно избранном им конце. От отчаянья. В попытке выкрикнуть им – они у края. Высказать то, что не было дара объяснить. Хотя, конечно, вряд ли собака могла убить себя.
Но, когда Джек погиб, что-то оборвалось внутри. Он, правда, стал отворачиваться к стене ночью, когда она касалась его. Равнодушно отвечал на прикосновенья её губ. Ждал минут, когда её не будет дома, чтобы ничего не делать, ни о чем не думать, уставиться в стенку. Не потому, что она провела ночь с Максом, когда они похоронили пса. Или совсем не только поэтому.
Винил он её в том, что происходило с ним? В воображении часто – да, но всегда знал, что несправедливо. Она срывалась, не выдерживала, иногда сожалела о своём прошлом. Но до последнего момента старалась ему помочь. До последнего момента надеялась – всё изменится к лучшему. Но она была права, он уже по-настоящему не хотел, чтобы она что-то изменила. Пусть память заставляла его безумно тосковать об их утерянном счастье.
Она была права. Была права во всём.
Спирит встрепенулся. Перед ним была набитая барахлом авоська.
Опять посветлело. Немного. Кончился дождь.
Стоило ли идти сегодня? Неприятно было и подумать о дороге. Нужно уйти сейчас же. Спирит почувствовал остро. Как боль.
Он встал. Накинул новый пуловер. Заказчик не взял, а ему он был впору, пуловер нравился Ане, и она уговорила Спирита носить. Её порой просто бесила привязанность Спирита к старым, уже выношенным вещам. Она так смешно негодовала,
Надо было уйти, не медлить.
Спирит бросил взгляд за окно. Вроде там было ясно. Вышел. Медленно хлопнул дверью. С первого раза не получилось, замок и правда заедал. Прихлопнул второй раз. Стоял, прислушиваясь к отголоску. Не мог решиться сойти вниз.
Ему казалось, там могла быть Аня. Он боялся? Или глупо надеялся? Наконец, зашагал по ступенькам. Остановился у самого выхода.
В подъезде, действительно, кто-то был. Спирит обернулся. Кто-то крохотный притаился под лестницей.
Иди, иди сюда, звал его в своих мыслях Спирит.
Вышел маленький котёнок. Чёрный, как уголь. С крохотным белым пятном на груди.
Спирит присел.
– Мяу, – сказал котенок, – мяу.
Спирит хорошо знал язык животных.
Но какое-то время колебался. Затем протянул руку и взял его за дрожащее брюшко. Котенок легко помещался у него в руке. Опустившись в сумку, он сразу зарылся в тряпках.
Спирит отбросил мысль о транспорте, несмотря на то, что пилить пешком было долго и неприятно. Но – он встретится с городской темнотой.
Промозглый ветер тряс последние одинокие чахлые листья. Под ногами были лужи и грязь. Спирит ни о чём не думал. Порой забывался настолько, что ему казалось, Аня и Джек шагают рядом.
В город пришёл полумрак. Спирит выскочил на какую-то стекляшку. Магазин. Задержался. Вряд ли был смысл. Была пора до жути пустых прилавков. А уж перед закрытием.
Но коту повезло, там было молоко. Спирит заторопился и вскоре вышел на знакомые места.
Была ли эта тяжесть тоской? Глубокой печалью? Усталостью? Безнадежностью? Одиночеством? Но она едва не раздавила Спирита, когда лифт понёс его на последний этаж. Котёнок в сумке впервые за всю дорогу заволновался. Стал мяукать, шуршать.
Зачем он вернулся сюда? Можно было убежать прочь, потом позвонить Ане из квартиры Милы, просить прощенья, молить, чтобы она возвратилась. Спирит с сомнением поворачивал ключ.
Сразу кинулся к окнам. Здесь царили пыль, духота. Одиночество. Котёнок вылез. Опрокинул авоську. Вывалил часть барахла. Стал протяжно мяукать.
Бедняга. Где-то должны были быть миски Джека. Спирит не смог выбросить их. Не смог смотреть на них, там. Миски Джека? Нет, нет, ни за что!
Что бы сгодилось ещё? Спирит отыскал их, ополоснул самую маленькую, и, с напряжением надорвав зубами пакет, опрокинул в неё молоко.
Котёнок сделал несколько грациозных движений. Внимательно осмотрел плошку. Обнюхал. С трудом перекинув через край, опустил в неё голову. И захлюпал маленьким язычком. Бока его сотрясались от удовольствия, он тихо урчал. Спирит переместился в комнату.
Здесь всё было чужим, ненужным. Как засохшие корни, торчавшие из заброшенных горшков. Даже котёнок чувствовал себя уверенней. Словно это он прожил тут столько лет.
В груди по-прежнему неприятно резало. Всё никак не объяснялось тем, что у Милы нельзя было остаться. Если я не смог удержать её, когда она была рядом, когда она хотела, чтоб я сказал ей — останься, если я тогда молчал, как каменный идол, как манекен, как скотина, откуда у меня возьмутся силы теперь? – думал Спирит, пытаясь отвязаться от теснящихся в голове всё новых комбинаций слов, которые, прозвучав в телефонной трубке, могли бы заставить Аню вернуться в квартиру Милы.