Весы

Делилло Дон

Охранник замахнулся дубинкой и ударил Освальда по шее сбоку.

Тот схватился за затылок, закрываясь. Последний удар странным образом лишил охранника терпения. Он по-прежнему смотрел в сторону, но уже иначе – рот открыт, в глазах слепое пятно, и Освальд понимал, что лишь слово отделяет его от тайного кровавого избиения – время от времени о подобном доносились слухи, без имен и подробностей.

Он глядел, как по полу растекается лужица, руки сложены на затылке. Ему нужна была секунда на размышление.

Он глубоко вдохнул и шагнул к белой черте. Посмотрел прямо

перед собой и медленно опустил руки вдоль туловища. Ему казалось, что если он будет двигаться медленно и открыто и не подаст вида, что испуган, охранник его не тронет. Нужно принимать в расчет душевное состояние охранника. Они все здесь должны позаботиться о том, чтобы охранник добился своего. Освальд надеялся, что человек, скрючившийся на полу, понимает это так же хорошо. Он чувствовал, что этот человек отдает себе отчет в происходящем. Нужно дать мгновению улечься, чтобы оно вновь стало частью дождливой среды в Японии.

Он стоял у белой черты и ждал.

Дюпар в темноте говорил шепотом.

– Я все сильнее убеждаюсь, что меня хотят отправить домой в ящике. Как только я надел зеленую форменную куртку, я понял, что мертв. Это похоронный костюм для дурака. Я это сразу же просек.

– Мне нравилась форма, – сообщил Оззи. – Она здорово смотрелась. Я удивился, как отлично себя в ней чувствую. Все время чистил ее и обрабатывал от моли. Старался не класть в карманы тяжелые предметы. Смотрел в зеркало и говорил: это я.

– Славная шутка. Моей матери сказали: «Отдайте его в армию, миссис Дюпар. На улицах Америки с каждым днем все неспокойнее. С нами ваш мальчик будет в безопасности».

– Моей матери сказали то же самое.

– Послали меня в Японию, чтобы спасти от ниггеров из Западного Далласа. Ты веришь в эту чушь? Они посадили меня за решетку, чтобы никто не смылся с моим бумажником и ботинками.

– Все это гигантская система. Мы в этой системе нули.

– Они удостоили меня особого внимания, надо думать.

– Они все время следят за нами. Как Большой Брат в «1984». Это книга не о будущем. Она о нас, здесь и сейчас.

– Я раньше читал Библию, – сказал Бобби.

– А я читал устав. В учебники даже не смотрел, но читал «Устав Корпуса морской пехоты».

– Чтобы почувствовать себя мужчиной.

– Потом я понял, о чем оно на самом деле. Как быть шестеренкой в системе. Рабочей деталью. Это настоящий учебник капитализма.

– Иди в морские пехотинцы.

– Оруэлл пишет о военизированном уме. Полицейское государство – это не Россия. Оно везде, где есть мозги, которые придумывают уставы, набитые правилами, как убивать.

– А что этот Сталин, умер?

– Умер.

– Кажется, я об этом слыхал.

– Но Эйзенхауэр жив. Айк – наш собственный Большой Брат. Наш главнокомандующий.

Они лежали в темноте и размышляли.

Из-за того, что они сделали с нами. Из-за того, как ей приходилось работать, увольняться, заботиться обо мне, ее увольняли, она работала, увольнялась, собиралась, и мы уезжали. Давай соберемся и уедем. Наскребали гроши на очередной переезд. Ежедневное унижение – вот вся ее жизнь. Для

этого есть термин: жертва системы. Вот только она никогда не подвергала все это сомнению. Все дело лишь в местных условиях. Все дело в мистере Экдале с его жалким разделом имущества. В шепоте за ее спиной. В соседях с их стиральными машинками «Хотпойнт» и автомобилями «форд-фэйрлейн», которым она могла противопоставить лишь одно:

– Мой мальчик Ли любит читать.

От матери никуда не деться.

Три дня подряд без каких-то видимых на то причин из пищи им давали только кроличью жвачку: салат, морковь, вода.

Освальд пробежал мимо проволочной сетки, завернул в отделение одиночных камер, остановился у белой черты. Дюпар в нижнем белье сидел на его койке. Матрас Дюпара тлел. Освальд глядел, как в воздух поднимается бледный дым. Его сокамерник виновато и задумчиво ковырял свою ступню.

– Бобби, какого хрена?

– Тебе нужна койка?

– Сиди.

– Нам не положено говорить.

– Ты же все усугубляешь.

– Я просто вывожу вшей. Они вгрызаются в кожу. Время освободить помещение, парень.

– Ты просил новый матрас?

– Просил. Схлопотал по морде.

Он был спокоен, слегка угрюм, но больше задумчив и покорен.

– Тебя продержат здесь еще дольше.

– По мне так им не из-за чего волноваться. Тут нет никакой вины, за которую меня можно наказать. Я выкуриваю вшей. Другими словами, я как бы делаю работу за них.

– Это уже второй пожар на твоем счету.

– Говори потише.

– Честно говоря, я не вижу большого смысла поджигать матрасы.

– Замолчи, Оззи. Они тебя прикончат.

В коридоре появились два охранника, проскочили мимо Освальда в камеру. Пожар был настолько незначительным, что они позволили себе отложить поход за водой на пять минут, в течение которых угрюмо колошматили Дюпара.

Освальд стоял у белой черты и смотрел в сторону.

Его перевели в проволочное заграждение. Теперь не только охранники, но и товарищи по тюрьме – все эти люди, которых нужно избегать, эти глаза и внутренние интонации – страх, уныние, насилие над психикой. Внутри заграждения фокус в том, чтобы оставаться в своей личной зоне, избегать взгляда в глаза, случайного прикосновения, определенных жестов, всего, что может намекнуть на личность, таящуюся за рабочей единицей. Безопасность лишь в безликости.

Он выработал манеру говорить, которая помогала ему изо дня в день. Вечную, бесконечную, одинаковую. Гауптвахта была настолько бездумной, что в конце концов вытеснила страх. Он бегал по коридорам, бегал на работу. Отмывал светильники в уборной, приводил в порядок свою территорию, заправлял свою койку. Смысл гауптвахты – поддерживать чистоту на гауптвахте. Он приносил ведро из кладовки, стоял у белой черты. Здание гауптвахты построили только для того, чтобы мыть его. И прочертили там белые линии. Все зависело от этих линий. Гауптвахта была местом, где все линии, проведенные в мозгу военного, ярко нарисованы и отмыты дочиста. 'Уяснив это, он понял, что раскусил их.