Везёт же людям...
Шрифт:
Если преимущественно плотоядны, то ваш девиз
РЕДКО, НО МЕТКО:
вам можно не ограничивать себя в потреблении животных продуктов, по крайней мере до 40–50 лет, но следует особо заботиться о грамотности пищевых сочетаний; растительную пищу не исключать; особенно нужны свежие салаты и травки, лимоны, кислые ягоды;
можно есть «редко, но метко», не особо заботясь о равномерности насыщения; но если вы при этом не будете физически активны, если жизнь ваша монотонна, вам угрожают серьезные неприятности, и в их числе преждевременное старение;
время от времени необходимы полные пищевые воздержания;
вам особо необходимы интенсивные физические нагрузки;
в вашей жизни должно быть достаточно разнообразия, путешествий, приключений, захватывающей борьбы, неожиданностей и некоторых «зигзагов»; иначе вам трудно будет совладать со своей раздражительностью…
А вот беглая зарисовка преимущественно «молочного» человека. И здесь два подтипа.
Инфантил. Человек, всю жизнь сохраняющий в своем облике и психическом складе нечто детское, даже младенческое, при любом росте и массе. Рыхловат, не очень координирован. Внутренне по большей части вял и пассивен, хотя внешне может быть суетливым. Мечтателен, сентиментален. Иногда приступы капризности, беспокойства, тревоги, временами может быть взбалмошным и истеричным. При большой склонности фантазировать — эмоционально и умственно очень зависим от окружающих. Не выносит соревнования. Частые расстройства пищеварения, простуды и аллергии, кожа подвержена высыпаниям. Большая, хотя и не всегда осознаваемая, потребность в молочной пище, особенно при болезнях.
Любит тепло, уют и комфорт. Способен к длительным привязанностям, но не страстен, не глубок в чувствах.
Несамостоятелен в решениях, непоследователен. Если мужчина, то бессознательно ищет опеки и руководства, а если женщниа, то иногда и сознательно.
Спокойный атлет. Противоположность вышеописанному. Богатырская стать, невозмутимая мощь. Самодостаточность. Исключительный здравый смысл, последовательность и оригинальная методичность во всем. Добродушие и великодушие в соединении с духом мягкого удальства и некоторым самолюбованием, которое никого не задевает. Точное чувство меры и справедливости. Неотступность в решениях, но без фанатизма. При соблюдении преимущественно растительно-молочной диеты и физической выкладке — гармоничное здоровье. К этому типу принадлежал, по-видимому, великий русский борец Иван Поддубный и некоторые другие выдающиеся атлеты. Женщины этого типа имеют в себе нечто мужественное, не вносящее, однако, дисгармонии в их женственность. В их доме царит порядок, спокойствие и естественный матриархат.
Еще старинные врачи заметили, что робкий, ранимый и зависимый инфантил, если только в достаточно молодом возрасте (до 20 лет) попадает в деревню, где много физически трудится, ест много овощей, фруктов, пьет свежее молоко, может мало-помалу вызреть в спокойного атлета.
…Выводы? Никаких. Информация к размышлению.
Как поздно приходишь к простейшим истинам.
Скольких не спас, а мог бы. Сколько мучился сам.
Одно из первых воспоминаний — голод, ревущий голод.
Голод ушел, пришло нечто обратное. «Доедай. Пока не доешь, из-за стола не выйдешь… Ешь с хлебом, тебе говорят…» Болезни, болезни и снова болезни — к чему еще может привести невежество в безумном сочетании с самыми благими намерениями? Родные мои, от скольких тревог и мучений избавило бы вас современное Просвещение. И насколько дольше вы бы со мною жили…
ДВУЛИКОСТЬ
Страх и перестраховка.
Досрочную старость можно предупредить.
— Дедушка, а голод не тетка? Он дядька, да?
— М-да. Дядька… С большим мешком.
Тяжело усмехнулся… Я не знал еще, что дед мой пережил два настоящих голода: в гражданскую и до того.
По вокзалам и рынкам в те времена шныряли «мешочники»…
Решил: тетка — она тетка и есть, какая-никакая, а накормит и спать положит. А голод — нет. Голод — дядька, ходит с черным страшным мешком, хватает ребятишек, запихивает в мешок и уносит.
Этот жуткий дядька мне снился…
Люди боятся голода. Даже сытые, давно сытые и сверхсытые — все равно боятся.
Пережившие блокаду (я познакомился потом с некоторыми из ленинградцев) долгие годы спустя не могли отделаться от неукротимого желания наедаться впрок, обследовать продуктовые лавки, покупать, копить, запасать… Или просто — смотреть: как рубят мясо, как режут хлеб, рыбу… Не дай бог выкинуть корку!
Все это понятно. Но почему и у тех, кто никогда не испытывал голодных мучений, такой явный, такой упрямый страх перед голодом, пусть и воображаемым?
Дядька Голод слишком хорошо знаком нашим генам.
Тысячи и миллионы лет он бродил за нами со своим черным мешком. Это он загнал нас на деревья вместе с диким зверьем, а потом принудил бежать куда глаза глядит; это он заставил сделаться упрямыми, жадными, запасливыми, скупыми. Это его работа: безмерность аппетитов и притязаний, это он научил преследовать и убивать…
Как теперь осознать, что этот же самый изувер за те же самые миллионы лет умудрился стать нашим охранителем, лекарем и санитаром? Как вспомнить, что ему мы обязаны выживанием тех, кому грозила гибель от беспощадных инфекций, тяжелейших травм, от ядовитых укусов и отравлений? Как убедить себя, что этот каннибал стал столь же необходим для нашего тела и души, сколь насекомые, грабители растений, для их размножения?..
Но гены помнят не только плохое.
«Не ешь. Подожди. Пока воздержись. Ведь еда — это работа, ведь еду надо переварить, расщепить, усвоить, успеть нейтрализовать яды, разогнать, распределить, разложить по клеткам и органам. Не могу я сейчас этим заниматься, не в силах, других забот слишком много…
Отравит пища, не справлюсь… Подожди, не ешь… Дай отлежаться, отдышаться в покое, выходиться… Я скажу, когда можно н нужно, но не сейчас, слышишь?..»
Так обращается к нам тело в немощи, болезни и повреждении. Так призывает оно на помощь сурового дядьку. Ибо нет у него никакого другого спутника, с которым оно было бы так давно и близко, так интимно знакомо…