Везуха
Шрифт:
Это действительно другой мир, непонятный в принципе, что ни говори. Иногда складывается впечатление, что эти спокойные, улыбчивые, низкорослые ребята прилетели когда-то с другой планеты, да так и остались жить на красивейших, но не всегда устойчивых островах ниппонского архипелага.
Для русского человека на каждом шагу поразительные отличия и вопиющие нестыковки, только и остается, что глазами хлопать да челюсть на место водворять. Даже Москвин не выдержал. Григорию Ильдаровичу в жизни довелось немало поездить по заграницам, на симпозиумы и конференции – в Европу и даже за океан, но здесь и ему многое было в диковинку. Академик шутливо ворчал:
– Что за город, что за люди? Приезжаешь куда-нибудь в Париж или, например, в Торонто – кругом народ, и все разные.
Странные характеры, непривычное по европейским нормам поведение, не укладывающиеся в голове традиции… Наши бы, наверное, на каждом шагу попадали впросак, если бы встречавший делегацию вместе с японцами советник российского посла по науке не придал группе постоянного переводчика или скорее гида-консультанта. Немолодой уже, представительный, дипломатично невозмутимый, с идеальным пробором и в безупречном костюме, он чем-то неуловимо напоминал сложившийся по старым фильмам образ советского разведчика.
Переводчик представился Романовским и почти сразу попросил обращаться по имени отчеству – Евгений Исаевич. Опыт дипломатической работы у него был огромный – как-то, уже под самый конец поездки, Романовский обмолвился, что начинал еще при Громыко. Потому он всегда успевал подсказать, как, что и когда говорить, сглаживал шероховатости с изяществом профессионала, а вечером каждого дня, уже в гостинице, разъяснял удивившие физиков японские реалии.
В первый же день, после приветственных речей и протокольного обмена любезностями на открытии семинара, когда вся группа собралась в холле гостиницы, со своими комментариями вылез Артем:
– Вы видели, что сегодня во время доклада было?
Во время доклада много чего было, видели все, многие даже записывали, но что имел в виду Артем, никто точно не знал. Посему ограничились вопросительными взглядами и неопределенными междометиями.
– Ну, я имею в виду тот момент, когда министр послал пожилого японца за какой-то цифирью? Старый же человек, уважаемый, нам представлен как вице-директор крупной корпорации, и его заставили бегать, как мальчишку! Будто бы он курьер какой-нибудь! И никто не возразил, не увидел в этом ничего странного! Даже сам вице… как же его… сбегал, принес папочку скоренько, даже поклонился на этот их японский манер – со сжатыми ладонями. А министр взял, что принесли, положил рядом, кивнул – молодец, мол. Даже не поблагодарил!! Да пусть он хоть трижды министр! Старик этот вдвое его старше, лучше бы сам сходил, чем пожилого человека гонять. Небось, не развалился бы! Ан нет – послал, да еще поклон принял снисходительно, по-отечески, будто так и надо! Тьфу!
Физики переглянулись: да, эта картинка многих покоробила, но Артема никто не поддержал – в чужой монастырь, как известно, не принято лезть со своим уставом. Только Огнев из вэвээровцев гулко прогудел в бороду:
– Представляю, куда бы пошел наш министр энергетики, вздумай он какую-нибудь шишку распальцованную из РАО ЕЭС с поручением послать! Адрес бы конкретный получился, трехэтажный, как минимум.
Огневу за Артема ответил Евгений Исаевич. Его спокойный, с небольшой хрипотцой голос заставлял собеседника прислушиваться. Чувствовалось, что такой человек зря говорить не будет.
– Нам в России, после семидесяти лет вытравления аристократии и связанных с ней понятий, невозможно представить, как глубоко в кровь целого народа может укорениться понятие вассальной присяги. Верность самурая сюзерену – одна из ключевых основ японской культуры. Потеряв его, самурай часто совершал сеппуку – ему просто незачем было дальше жить. Часто, но не всегда, и для таких в Японии есть несколько презрительное наименование – «ронин». У нас и на Западе его предпочитают переводить как «наемник», но это не совсем точное значение.
– Но самураев же давно нет! – воскликнул, не выдержав, Артем.
– Только не скажите это японцу. Вряд ли найдется более тяжкое оскорбление – люди здесь привыкли считать себя потомками самураев, по меньшей мере, достойными их памяти. Практически каждая
– Влияние западных ценностей… – начал было Артем.
– Ничтожно, – закончил с улыбкой Романовский. – Подумайте вот о чем: американцы насаждают здесь свой образ жизни чуть больше пятидесяти лет, нихонская же цивилизация отсчитывает второе тысячелетие. Несложно предсказать, кто в итоге победит. Да и принятие некоторых внешних проявлений той или иной культуры еще не означает полного слияния с ней. И не будет означать. Особенно здесь. Внутри рядового японца по сути ничего не изменилось, он знает, что любой человек обязан принести присягу сюзерену и верно служить, так, чтобы ни предкам, ни потомкам не было стыдно за него. Ваше счастье, Артем, что вы никогда не читали стандартных японских договоров о найме на работу. Вот где можно найти массу интересного! Фактически это присяга, причем присяга лично главе фирмы, в крайнем случае – посту, но никак не корпорации. Для вице-директора господина Мацуи министр экономики – старший по званию и положению. И не важно, у кого больше влияние и капитал. Министр назначен на свой пост премьером, председателем правительства. А правительство перед тем, как приступить к работе, получает, пусть номинально, пусть больше по традиции, чем по реальной власти, но все же одобрение императора. Поэтому для господина Мацуи приказ министра практически то же самое, что и приказ императора – верховного сюзерена всех японцев. Еще в этом веке его называли божественным. Титул императора – «микадо», по-японски – «верховные врата»… Как вы думаете, Артем, выполнить приказ такого сюзерена не есть ли высшее счастье самурая?
Артем, потупившись, молчал.
– Если вы помните историю, в сорок пятом году японский монарх приказал своему народу не сопротивляться, не умножать пролитой крови. Множество офицеров и рядовых солдат тогда совершили сеппуку, но не оттого, что не были согласны со своим императором, а от стыда и чувства вины. Солдаты посчитали, что именно они виновны в поражении страны, не смогли должным образом защитить своего монарха, выполнить до конца долг самурая. А значит – и жить больше незачем. И все. Остальные подданные выполнили приказ. Не было никакой гражданской войны, реального сопротивления оккупантам, ничего столь привычного для Кореи, Вьетнама и Афганистана. Нация приняла конституцию, зачитанную американским генералом, и пошла по пути свободы и демократии. Правда, в процессе она несколько отклонилась от распланированной американцами роли, построив в считаные десятилетия вторую экономику мира, но в этом повинна лишь национальная работоспособность.
Москвин пробормотал вполголоса, так, чтобы Романовский не услышал:
– Ага. Зато на островах до сих пор кучи американских баз, а солдаты со звездами и полосами насилуют местных девочек и устраивают погромы в японских барах.
Однако у переводчика оказался тонкий слух – а как иначе расслышать нужный вопрос в гаме пресс-конференции или улавливать на переговорах секретные перешептывания соперников?
– Простите, Григорий Ильдарович, у вас неверные сведения. Вы цитируете выдержки из советской прессы семидесятых годов. На самом деле американская военная полиция довольно резко ведет себя с нарушителями. Их штрафовали, увольняли из армии, а некоторые заполучили немалые тюремные сроки. Так что кроме немногочисленных демонстраций да двух-трех самодельных ракет в год, выпущенных по территории базы больше из озорства и показухи, нежели чем с целью действительно нанести реальный вред, почти никто не сопротивляется американскому присутствию.