Везуха
Шрифт:
Полковник обернулся к своему провожатому – бойкому пареньку из пресс-службы ЦУПа:
– В чем дело?
Тот быстро повторил вопрос в болтающийся у губ микрофон внутренней связи, вздрогнул, быстро стрельнул глазами по сторонам. Лицо его окаменело.
– Проблемы?
Парень кивнул, разом растеряв весь свой лоск и гордость, промямлил:
– Вас ждут у пульта руководителя полетов. Это… во-он там.
Он вытянул руку буквально на мгновение, указывая куда-то в сторону, но полковнику хватило этого времени, чтобы разглядеть: рука заметно
Руководителя полетов на своем месте не оказалось. Вокруг пульта столпились несколько человек с растерянными лицами, они практически не шевелились, и издалека их можно было принять за каменные изваяния. Монотонный голос считывал данные телеметрии, за соседним пультом кто-то лихорадочно стучал по клавишам.
Мрачный помощник объяснил полковнику:
– Разгонная ступень сработала нештатно. Телеметрия показывает аварийный отстрел за восемь секунд до конца работы двигателей.
– Чем это может грозить? – спросил полковник. – Катастрофой?
– Катастрофы не будет. Программа после отработки второй разгонной ступени скорректирует курс, и корабль на основном двигателе пойдет к Луне.
Петр Дмитриевич нахмурился. Откуда тогда эта нервозность, растерянные лица, чуть ли не паника…
– Значит, все в порядке?
– В порядке?! Все очень не в порядке, уважаемый! В полной ж… гм… Это не просто неполадки, это конец программы. Им не хватит топлива вернуться!
– Все, – сказал вдруг кто-то за спиной обреченным голосом. Петр Дмитриевич узнал его – высокий тенорок руководителя полета вряд ли можно с кем-то перепутать.
И только теперь полковник понял, что монотонный голос отнюдь не считывает данные телеметрии, он пытается связаться с кораблем:
– «Россия», это ЦУП, ответьте… «Россия» – ответьте, это ЦУП… «Россия»…
– Я приказал отменить программу полета и перейти на аварийную схему, но… сами видите…
– Что значит – «аварийная схема»?
– Как у «Аполлона-13» – коррекция курса, облет Луны, возвращение к Земле, последняя коррекция на остатках топлива уже у самой атмосферы и посадка… но теперь… без связи… бесполезно…
– Они живы?
– Да, несомненно. Телеметрия проходит прекрасно, их бортовая ЭВМ принимает наши поправки, а голосовой связи нет. Наверное, что-то случилось с антенной во время разгона. «Россия» нас не слышит.
– А вы можете послать на бортовую ЭВМ данные по этой «аварийной» схеме?
– Нет, уже нет. Первый сеанс заканчивается, машины общаются сами, без нашего участия. А пока мы пересчитаем, к следующему сеансу связи они уже сделают виток и уйдут с орбиты…
– Как вы думаете, Петр Дмитриевич, эта авария, исчезновение связи с кораблем – случайность?
– В смысле? Что вы имеете в виду?
– Если судить по прежним случаям с Катукиным, все это больше похоже на целенаправленное действие Удачи.
– Вы
– Да. Ей не так и важно, вернется Везунчик или нет. Для нее это не имеет никакого значения…
– Командир, что будем делать?
– Связи все нет?
– Пробую каждые пять минут. Даже если Центр нас и слышит, то мы их – нет. Наверное, что-то с приемной антенной. Может, при отстреле обтекателей задело…
– Поправки снизу идут?
– Да, все отлично. Через восемь минут будет коррекция курса.
– По рабочей программе? Они не пытаются вывести нас на орбиту для облета Луны… ну, и дальше – по аварийной схеме?
– Нет, поправки только для удержания курса.
– Что ж… – Хрусталев устало потер подбородок, – значит, внизу считают, что ничего экстраординарного не происходит. Тогда и мы… В общем, летим. Как думаешь, Алексей?
– Согласен. Может, надеются на восстановление связи? Тогда и мы подождем.
Командир обернулся к Андрею:
– Ну, Везунчик, а ты что думаешь?
С трудом разлепив пересохшие губы, сглотнув омерзительный кислый комок, Андрей просипел:
– А я – что? Я в этом ничего не понимаю. Если с кораблем все в порядке, надо лететь.
Хрусталев улыбнулся:
– Постановили единогласно. Матушка-«Россия» нас не подведет, – он похлопал по изолирующему покрытию кабины. Инерция толкнула его в сторону, но командир был не новичок в невесомости – тут же остановил полет, схватившись за страховочную петлю.
Он предпочел умолчать, что если с кораблем все-таки что-то не в порядке, экипаж вряд ли сможет это заметить (ну, разве что кроме разгерметизации) без подсказки с Земли, где за телеметрией ежесекундно следят несколько сотен пар внимательных глаз.
К концу первых суток полета Андрей впал в апатию.
Наверное, он должен был облазить весь корабль, пощупать все, что разрешили бы Хрусталев с Ильдаровым. А чисто мужская тяга к технике должна по идее заставить его восторгаться умелыми придумками инженеров – космическим душем, похожим на пыточную парокамеру современных тиранов, едой в тюбиках и вакуумных упаковках (особенно впечатляли мини-буханочки хлеба на один укус, специально изготовленные, чтобы не засорять крошками воздух), велоэнергометром, беговой дорожкой – из-за экономии места в «России» тренажер смонтировали на стене, ведь в невесомости все равно, где бегать…
Но он просто не мог себя пересилить. Сначала невесомость чуть не заставила его вывернуть наружу желудок, а когда он немного привык к отсутствию веса, пошла серия коррекций курса, на коротенькие секунды снова появлялась тяжесть, потом опять приходилось беспомощно болтаться над креслом. Сложная наука передвижения в невесомости Андрею так и не далась. Вроде бы объяснения Хрусталева казались ясными, как день, но, когда дело доходило до практики, Андрей обязательно путал правую руку с левой, вытягивался не в ту сторону.