Везунчик

Андрейченко Владимир

— Это где поётся: «Живёт в Белорусском полесье кудесница леса — Олеся», что ли, Михалыч?

— Ну да, она. Шибко нравилась мне раньше! А голоса какие в ансамбле пели… Это, Везунчик, у вас нынче: группы. Всё бы вам в стаи сбиваться… А были ан — сам — бли! И пели красиво, и музыка приятная была. А сейчас: «фанера». Слышь, Стёпа? Фа — не — ра! Хе — хе — хе! Это как можно так петь? Ставят лист фанеры перед собой и прокричать сквозь его пытаются, что ли?

Сиплый захохотал вполголоса. Артёма тоже насмешила фраза Квашни, и он начал хихикать в воротник комбинезона, низко наклонив голову.

— Чё смеётесь-то, дурни? — сталкер придал лицу обиженное выражение. — Не, ну я понимаю: бумага, к примеру, или там, картон какой… А зачем через фанеру-то орать?

— Не, Михалыч, — у Сиплого от смеха на глазах выступили слёзы, — это не

та фанера, о которой ты думаешь. Просто сократили слово «фонограмма».

— Час от часу не легче! Чё за «фонограмма» такая? Это ещё через чего им, бедолагам, петь приходится? Поди, фанера потоньше будет? Сильны, заразы…

Артём не мог остановить накатившую смешинку и от напряжения, чтобы не захохотать во весь голос, громко всхлипывал, втягивая воздух через нос. А Сиплый, широко улыбаясь, попытался объяснить сталкеру:

— «Фонограмма», Михалыч, это магнитофонная запись песни. Певцы сначала её на плёнку записывают, а потом по сцене бегают с микрофоном и только рот открывают. Типа, поют. Удобно ведь: спел один раз, и больше напрягаться не надо. Публика рада, а тебе бабло в карман от продажи билетов сыплется. Обманка, словом. Вот и называют: «петь под фанеру».

— А — а-а! Вон оно чё! А я-то, дурень, грешным делом думал: ничего себе лёгкие у нынешних певцов. Фанеру перешибают голосом… А коли свет погасят, то чё? Магнитофон-то выключится сразу. Людям же видать будет, пел или не пел…

— Такое уже не раз было, да только всё равно продолжают. Они же помимо песен ещё и танцевать вздумали. А коли ногами дрыгаешь, так и петь неудобно, — голос срывается. А людям лишь бы повеселиться от души. Уже и внимания почти на это не обращают. Вот и называют концерты: «шоу».

— Что — у? Вот, как скажешь чего, хоть стой, хоть падай! И откуда ты, Стёпа, только слов-то таких нахватался?

— Так ведь дочка занимается. Всё хочет поп — звездой быть. Почитай, каждый день диетой и «аэробикой» организм до истощения доводит…

— Тьфу, Стёпа, что за наклонности у тебя и дочки? Она, значит, будет по сцене скакать — попой вертеть, а мы её звездой называть должны? А петь кто будет, Пушкин?

Новый приступ смеха накатил на напарников.

— Да не «попой», Михалыч! М — м-м… Хотя, где-то ты и прав. Девки же на сцене другим в умиление нынче задами вертят, хоть и голосов толком не имеют. А все их талантами называют… Хе — хе! Только слово «попса» — тоже сокращение, от «популярная музыка». Сейчас эстраду так называют. Когда для широкого круга, значит, поют…

— Ширпотреб это всё, вот чего я тебе, Стёпа, скажу! А на фермах нынче коров за титьки дёргать некому. У нас в селе доярок всего три осталось, и те уже в возрасте таком, что хоть сейчас на погост сноси… А молодёжь в город рвётся. Чтобы, значит, жизнь полегче была. Ну, да Бог им всем судья. Сами себе такую дорогу выбрали. Всякому своё.

— Михалыч, — робко начал Артём, боясь зацепить сталкера за живое, — скажите, а разве у Вас в селе никто не погиб?

— Это ты про село бабки твоей, что ли? Царство ей… А — а-а! Вот ты о чём. Так это не наше со Стёпой село. Не было там у нас никого родных. При нашем промысле запасной аэродром нужон. Чтобы, значит, поближе к Зоне, да без знакомых. Разговоров меньше и вопросов. Кто, зачем, да откуда… Мы же здесь себе дома старые накупили. Ну, якобы, для дачного участка. От города чтобы, типа, отдыхать… Наши настоящие дома далеко отсюда. А ты, наверное, грешным делом подумал, что мы бессердечные такие, да? Семьи погибли, а нам — хоть бы хны?

— Ну, да…

— Мы, парень, о семьях именно и думаем. Иначе, зачем бы лезли в Зону за товаром? Денег больших стоят Её побрякушки. Сам убедился уже. Вон, у Стёпы в рюкзаке, целое состояние на троих. Так что ты не переживай. У нас принято хабар поровну делить. Среди всех, значит. И тебя не обидим: дойдём до границы, сбагрим ценности, а денежки на троих поделим. Вот, считай теперь себя миллионером! Хе — хе — хе!

— А как Вы их продадите? Разве это не противозаконно? — до Артёма никак не доходило, что запрещённые вещи спокойно продаются и покупаются.

— Слышь-ка, Везунчик, — не выдержал Сиплый, — ты, я смотрю, от жизни-то реальной, и правда, шибко отстал! Или ты думаешь, что мы тут браконьерством или контрабандой какой занимаемся?

— Да погодь, Стёпа, — осадил напарника Квашня, — не наезжай на парня. Он, видать, и вправду впервые столкнулся с таким. Дико это ему… А тебе, Везунчик,

скажу так. Я на собственном опыте знаю, а не понаслышке. Большинство артефактов людей чуть не с того света вынимает. Лечит, значит. Уж сколько народу с их помощью к жизни вернулось. Почитай, даже от рака, страшнее которого почти нет ничего, иные помогают. А это значит, что польза от них великая! Так чем же наша работа плоха, коли она людям добро несёт? Ты, конечно, скажешь, что это не работа… Тогда давай посмотрим с другой стороны. Вот представь себе: наняли нехорошие люди убийцу, чтобы, значит, мужичка одного со свету изжил. А он свою работу сделал на совесть. Убил «клиента», словом. Деньжищи получил за это. Вот ты мне и скажи: как его действия понимать? Работа или нет? Ты, конечно, скажешь опять, что не работа. Только ведь она разная бывает. С какой стороны посмотреть… А теперь представь, что у мужика того дочка любимая и единственная при смерти была. Махонькая ещё совсем. А мужик этот — ветеран различных действий боевых, герой, да все дела… А ведь государство, которое его в пекло событий отправляло и нуждалось в нём тогда, после того, как он инвалидом стал, да не мог больше свою работу тяжкую выполнять, ни капли совестью не грызлось. Забыло и не хотело вспоминать, когда он на задворках жизни оказался. И никто даже не желал думать, что теперь ребёнок его любимый, выросший без участия отца, в помощи нуждается… Так куда бедолаге податься? Какой выбор принять? Сохранить жизнь заказанному мужику или жизнь собственной дочки, коль неоткуда ему больше было деньги на лечение искать?.. Я, конечно, не оправдываю всех убийц, а особливо садистов или маньяков каких. Но такую ситуацию одобряю со всех сторон. Что молчишь, Везунчик? Растерялся? Вот она, парень, правда — матка. Завсегда своя-то кровь ближе к телу бывает… Я уверен, ты тоже бы так поступил, когда б в подобной ситуации оказался. И ни о каком законе ты бы тогда совсем не вспомнил, раз государство само эти законы первым нарушает. Так что, работа бывает разной. Убийца, сантехник какой, или сталкер. У каждого своя дорога в жизни, свой выбор. А любую работу необходимо оплачивать, иначе, зачем же её тогда делать? Так что, деньгами этими брезговать брось! Ты их честно заслужил. Стёпу из беды вместе выручали? От собак вместе отбивались? Нафаня твой нам всем помогает? Вот, то-то и оно!

* * *

Дальнейший путь к оврагу прошёл в почти полном безмолвии. Всех идущих одолевали невесёлые мысли. Каждый думал о своём. Только позади Артёма иногда чертыхался Сиплый, отвлекающийся от дороги на светящийся дисплей прибора. Отчего он часто оступался на небольших впадинах в земле или запинался о торчащие из травы корни деревьев. Чувствовалась близость болотистой местности. Пахло сыростью и тиной. А по земле, до высоты пояса человеческого тела стелилась слабая дымка рассеивающегося утреннего тумана. Артём поёжился, нервное напряжение и прохлада влажного воздуха заставили поднести руки к лицу и погреть ладони тёплым дыханием. Автомат, висящий на ремне, при этом движении соскользнул по руке с плеча до локтя и больно ударил раструбом ствола по коленке. Пришлось остановиться и потереть ушибленное место. Помня, что долгой заминки в движении делать нельзя, чтобы не потерять друг друга из вида, он хотел было пробежаться, пытаясь догнать ведущего. Но впереди уже показался спуск в лощину, а Квашня внезапно остановился и сам. Поэтому Артём, ускоривший шаг, едва опять не налетел ему на спину, но в этот раз успел вовремя среагировать и замер в двух шагах.

Всматриваясь в полупрозрачную пелену тумана, сталкер тихо произнёс:

— Пойдём пока по верху левого склона. Внизу аномалий несколько притаилось, чую я… Стёпа, глянь-ка на приборчик свой. Чё там кажет?

— Штук восемь, Михалыч. Плотняком сидят. А справа ещё пара «Каруселей» за осинами. Грибочки, блин. Сказал бы я, какие «осиновики»… Сколько с тобой хожу, никак привыкнуть не могу к твоему чутью. Как это у тебя получается так дивно?

— Это, Стёп, не сразу началось. А в аккурат после того злополучного попадания в «Трамплин». Вот, как наваждение, вдруг «бац» по башке, типа — мало что ли поломался весь тогда? Хе — хе! Правильно говорят: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Только не советую никому так пробовать. Мне тогда повезло, а другому жизнь вместе с головой — долой. Ну что, готовы? Пошли помалу. Держитесь строго за мной. Думаю, что к обеду на просеку ЛЭП должны выбраться. Лишь бы какая зараза не помешала…