Вихрь
Шрифт:
– Вы собрались здесь по поводу кончины вашего родственника Карла-Фридриха? Не правда ли?
Мужчины имели тупо-самоуверенный вид; женщины, за исключением Ванды де Кланс, относились ко всему полуиронически.
Ванда приблизилась к профессору и подала ему чаю, положив сахар пальцами.
– Дядя Габриэль, не сердитесь на нас за наше легкомыслие. Дядя Карл не был схимником, не так ли? Поэтому я прошу у вас капельку снисходительности к нам.
Тонкие выразительные губы старого ученого слегка шевельнулись, он посмотрел на Ванду.
– Я об этом
Нико подставил ему низенькую табуретку для хромой ноги; Рудольф, невзирая на свои великолепные ботинки, принес ему торт и пирожки; Мария-Иосиф, Альбрехт, Лиана, граф Бекман – все старались оказать ему внимание.
Бекман, с раскрасневшимся от огня лицом, излучая всем своим толстым телом жизнерадостность, прервал, наконец, общее молчание.
Смеясь и расправляя широкие плечи, плотно обтянутые мундиром, он обратился к профессору:
– Ну, дядя Габриэль, просветите нас: что мы должны теперь делать?
Старик кинул на него быстрый взгляд.
– Вы заслужили ваше производство в адъютанты, Ганс, – сказал он. – Ваша тактика была бы очень уместна на поле сражения. Я тут сижу и не знаю, как приступить к делу, а вы сразу открыли, что мне нужно действительно поговорить с вами.
Он на мгновение сделал паузу; затем продолжал тем же приятным, слегка усталым голосом:
– Боюсь, что вчера в замке я прослушал, что Ванда устраивает сегодня собрание.
Он обвел глазами маленький кружок, внимательно всматриваясь в каждого своими добрыми темными глазами.
– Карл-Фридрих был главой нашего дома, – начал он медленно. – Он занял это положение, как вы знаете, еще в очень молодые годы. Молодой человек в его положении, с огромными средствами, ни от кого не зависящий, подвергается многим искушениям, которых не знает большинство людей. Теперь, когда он умер, начнутся неизбежно толки о его жизни, – как бывает со всяким человеком, стоявшим на виду и привлекавшим к себе внимание общества.
Он опять окинул взглядом своих родственников.
– Кто из вас, – проговорил он внушительно, – был с ним близок?
Ганс повернулся к камину и приятно оскалил свои белые ровные зубы. Как любитель спорта на открытом воздухе, он находил эту полуотеческую беседу несколько скучной. Но он переносил ее без возмущения: человек не должен уклоняться от семейных обязанностей.
– Я встречался с ним чаще других, если вы только это подразумевали. Вы ведь знаете, настоящей, сердечной близости у него ни с кем, даже с вами, не было.
Он почти насмешливо поглядел в лицо своему собеседнику. Старый ученый слегка покраснел; словно протестуя, он поднял глаза на цветущее, благодушное лицо Ганса, но быстро овладел собой.
– Я часто виделся с Ирэн, – спокойно ответил он, – когда был жив Карл-Фридрих. Нелегко видеть страдания человека, которого любишь, и сознавать свое бессилие помочь ему.
Он сделал паузу, поглаживая лацкан своего старенького сюртука.
– Я убежден, – прибавил он своим ровным голосом, – что каждый из вас кое-что перенес от Карла-Фридриха.
– Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, хотя очень хочу проникнуть в вашу мысль. Хотите ли вы от нас, чтобы мы навсегда предали забвению прошлое дяди Карла? Но, дорогой, вы знаете лучше кого бы то ни было, что этого нельзя требовать от самой почтительной семьи…
– Я хотел бы выпить чашку чая, – мягко прервал ее старик. – Могу я попросить?
– Что теперь будет делать Ирэн? – неожиданно спросила Лиана.
Профессор положил себе на тарелочку намазанную тартинку.
– Я надеюсь, – промолвил он, – она будет жить и будет счастлива. Она, во всяком случае, этого заслуживает.
– Да, до сих пор ей жилось не сладко, – заметил Ганс.
Старый ученый с трудом поднялся, опираясь на руку Ганса, и направился к выходу. Он дружески похлопал по его расшитому золотом рукаву, прежде чем с ним окончательно проститься. Ванда и Рудольф проводили его до кареты.
Ганс опять растянулся и вынул сигару из ящика:
– В конце концов, что же, собственно, сказал старик?
Ванда вернулась быстрыми шагами и протянула к огню свои красивые руки. Снежинки сверкали у нее в волосах.
Лиана засунула руки в большую муфту и, сидя на софе, наклонилась вперед; в свете электрической лампы отчетливо выступил ее тонкий неправильный профиль.
– Мне неясно, что будет делать Ирэн, – продолжала она. – Подумайте только, у нее будет огромный доход. Я полагаю, все ей достанется?
– Вероятно, она построит церковь или что-нибудь в этом роде, – произнес Ганс с глубокомысленным видом. – Я ее считаю способной на такую штуку – в память Карла.
Лиана засмеялась:
– Мой дорогой, я ее считаю скорее способной срыть замок, чтобы забыть о нем. Карл вовсе не был таким примерным супругом, чтобы хранить его память в ковчежце, как мощи святых. И Ирэн не больше привержена к церкви, чем все мы. В ней, может быть, больше кротости, чем в любом из нас, но все человеческое ей отнюдь не чуждо. Понятно, что последние годы, живя в этом мрачном замке с Карлом, медленно умиравшим в параличе, ее единственным развлечением была служба в капелле. Но теперь…
– Сколько ей сейчас лет?
– Я вместе с ней кончила школу, – ответила Ванда, – семь-восемь лет тому назад; ей должно быть теперь лет двадцать пять или вроде того.
– Значит, лучшие свои годы, когда мы молоды, полны жизни и жизнь нас влечет, она была связана с умирающим мужем, который женился на ней уже стариком.
– Если бы родители были живы, – сказала Ванда, – никогда бы этого не случилось. Виноват во всем ее брат. Он хотел только беспечно развлекаться и не пожелал обременять себя заботой об Ирэн.