Википроза. Два Дао
Шрифт:
Когда 2 апреля 1919 вышел этот номер одесской газеты «Наше слово», Смирнов-Ласточкин был уже мертв: расстрелян вместе с товарищами на барже, которую для сокрытия следов (ведь суда и следствия не было) утопили.
Красные потом поднимут баржу, похоронят героя с помпой, нарекут Ланжероновскую улицей Ласточкина. Но, как и в случае с бульваром Фельдмана, это название канет в Лету. Сегодня одна из главных одесских улиц носит имя не забытого большевика,
Бандитские татуировки
Наколка, которую увидел Абрамов, выглядела так:
Традиция наносить на кожу маркировку, определяющую статус в уголовном сообществе, возникла в России в начале XX века. До того татуировки делали только каторжные и тюремные сидельцы. Интересно, что возникла эта мода в подражание казенным клеймам, которыми до 1863 года по решению суда метили особо опасных преступников — то есть, с точки зрения «обчества» людей авторитетных.
Из мест заключения обычай перекочевал в вольную бандитскую среду. Накануне революции появились первые шайки, щеголявшие некими особыми наколками. В двадцатые годы уголовные «информационно-иерархические татуировки» (криминалистический термин) редкостью уже не являлись.
Восьмая глава
ПЕРЕД ВЫБОРОМ
Красного героя в последний путь провожала вся Одесса. На площади перед вокзалом собралась огромная толпа. Красные флаги, транспаранты с черными лентами. Слева шеренга почетного караула от одесского гарнизона, справа еще одна, от Второго кавкорпуса — сопровождать тело командира прибыл сборный эскадрон, представители от каждого полка. Траурный поезд должен был доставить гроб в столицу Молдавской автономии город Бирзула, который переименуют в Котовск. Там нетленные останки борца за свободу пролетариата будут нести посмертную вахту вблизи румынской границы, предвещая грядущее освобождение молдавских братьев от гнета румынской белобоярской клики.
Абрамов стоял на задрапированной кумачом трибуне, ждал очереди произнести скорбную речь. Верней зачитать — от имени председателя Коминтерна. Местные поставили послание Зиновьева пятым номером, после телеграммы от ЦК (естественно, сталинской), от наркома РККА, от секретаря губкома партии и от руководителя следственной комиссии. По этому поводу Абрамов держал на лице обиженную мину, внутренне же испытывал злорадное предвкушение. На речи Карлсона («грязная рука подлого убийцы», «быстрое и всестороннее расследование») даже прикусил губу, чтоб не расползлась в улыбке.
Тут подошла его очередь. Он с выражением прочитал свою депешу, потом опустил листок и лично от себя, после паузы, раздельно прибавил: «Дорогой Григорий Иванович, незабвенный товарищ Котовский, перед лицом трудового народа торжественно клянусь тебе: твоя смерть будет отомщена. Каждая гадина, приложившая к ней руку, будет выявлена и беспощадно покарана!»
У Карлсона приподнялась бровь, скосился глаз.
Похлопали неизвестному оратору от Коминтерна так себе. Абрамов встал рядом с Карлсоном, на краю трибуны.
— Каждая гадина? — тихо спросил замнаркома.
Ответил ему,
— Тсс. Закончится — объясню.
Речей оставалось еще много. Но Абрамов слушал вполуха и смотрел не на выступающих, а на сияющий черным лаком открытый гроб, установленный на алом помосте между двух воинских шеренг.
Комкор лежал торжественный, величественный. На груди ордена, у плеча рукоять наградной шашки — тоже с орденом Красного Знамени на эфесе. Лицо грозно-спокойное, лоснящееся, так и хочется сказать «пышущее здоровьем». Профессор Воробьев хорошо знал свое дело. Рядом только вдова — вся в черном, закрыла ладонями опущенное лицо, туловище раздуто. Эффектные получатся фотографии.
С особым вниманием Абрамов разглядывал котовцев. Их шеренга разительно отличалась от гарнизонной — как если бы в царские времена поставили друг напротив друга блистательных кавалергардов и ополченцев. Гарнизонные красноармейцы, даже принарядившись по торжественному случаю, были в обтрепанных буденновках, гимнастерки мешковатые, сапоги хоть и начищенные, но дешевая кирза. Иное дело бойцы кавкорпуса. Френчи тонкого сукна, алые брюки галифе, щегольские фуражки с полковыми околышами разного цвета, сапоги с зеркальным хромовым блеском. По сравнению с этими франтами даже кремлевские курсанты, марширующие по Красной площади в день октябрьского парада, смотрелись бы бедными сиротами.
Всё окончательно встало на свои места — Абрамов сам себе кивнул.
Окончилась торжественная церемония необычно. Толпа зашевелилась — все тянули шеи. Люди на трибуне тоже повернули головы.
Двое бравых молодцов, у каждого на груди по ордену, вывели под уздцы красавца-коня, накрытого траурной попоной. Он был золотистый со светлыми подпалинами, странно хлопал глазами, ноги ставил неуверенно. Кавалеристы ободряюще похлопывали его по стриженой холке. На лбу у коня змеился глубокий шрам.
— Это знаменитый Орлик, — сказал кто-то сзади. — Отставной жеребец комкора. Привезли из Умани в специальном вагоне. Тоже провожает…
Шестеро котовцев подняли гроб, понесли за медленно ступающим Орликом. Шествие замыкала тяжело переваливающаяся вдова. Было в этом зрелище что-то средневековое. Наверное, так же выглядела похоронная процессия печенежского хана, вместе с которым в курган положат любимую жену и любимого коня.
Кавалеристы сломали строй, потянулись за своим мертвым командиром гурьбой. Шли прямо под трибуной. Многие вытирали слезы. Один громко сказал соседу: «Эх, меня там не было. Я бы Майорчика, гадину, вот этой вот рукой, прямо на месте…»
— Ну-ка пойдем. Расскажешь, каких-таких гадин собрался карать ты, — взял Абрамова за рукав замнаркома, тоже слышавший эти слова. — Я тебе тоже кое-что расскажу. Поедем на Маразлиевскую. Мой автомобиль за углом.
— Давай поедем в моем, — предложил Абрамов. — Здешние ребята наконец выделили хороший транспорт. Неудобно им стало, что начальник у ГПУ одалживается. Для секретного разговора — то, что надо.
Он показал на полуторатонный фургон «фиат»: просторная шестиместная кабина отдельным коробом, изолированно от шоферского сиденья. Лифшиц использовал это средство передвижения для доставки к румынской границе нелегалов, лицо которых не должен видеть даже водитель.