Википроза. Два Дао

Акунин Борис

Еще бы не понять, подумал Абрамов. В случае если Котовского угробили внешние враги, это жертва по линии Коминтерна и под заявлением на первом месте будет подпись Зиновьева. Если же дело внутреннее — подпись Сталина. И вся партия, весь аппарат увидят, кто в таком важном документе на верхней позиции.

— Каково твое мнение? — спросил Карлсон. — Что передать товарищам?

— Закордонного следа не обнаруживается, — твердо ответил Абрамов. — Если убийство совершил враг, то внутренний.

— Ты хочешь сказать, что это, может быть, не бытовуха?

В голосе замнаркома прозвучала тревога. Надо было его успокоить.

— Это

уж вы в ГПУ разбирайтесь. Мое дело было — проверить по нашей линии. Следа Сигуранцы я не вижу. Поэтому расследование со стороны Коминтерна сворачиваю. Так товарищам и передай. Само собой, дождусь проводов в последний путь — чтобы присутствовал представитель от ИККИ. Произнесу речь, и назад в Москву. Когда церемония?

— Послезавтра в 10 утра с вокзала отправится траурный поезд к месту, где строят мавзолей. Профессор Воробьев обещал закончить свою работу и подготовить тело к транспортировке… Значит что? Сдержанная скорбь?

— Ты передай мое мнение, а уж там как решат. Сейчас закончу допрашивать Зайдера — для отчета, и больше ни во что влезать не буду.

Кажется, Карлсон успокоился. Попрощался по-дружески.

— Так что, не надо сотрудника? Который со страшной мордой? — спросил начальник изолятора, вслушивавшийся в каждое слово.

— Надо-надо. Пусть за дверью стоит. Понадобится — кликну.

Когда вернулся в допросную, Зайдер выглядел уже не напуганным, а решительным. Кусал нижнюю губу, супил брови.

— Я готовый давать показания! — крикнул он, вывернув шею — прикованные руки не давали повернуться к двери всем туловищем. — Чем к вашим костоломам попадать, пускай меня лучше потом на киче порежут! Быстро помирать — не медленно!

— Молодец, — похвалил его Абрамов. — А если красиво споешь, не сфальшивишь, я тебя в спецблок устрою. Там никто не порежет. Ну, выкладывай.

Допрос продолжался долго. Протокола Абрамов не вел, делал записи в своей книжечке. Исписал не один десяток страничек.

Вернулся на казенную квартиру задумчивый и хмурый.

Корина уже ждала. Судя по скучающему виду давно.

Спросил ее:

— Что тамбовская версия?

— Пустышка. Просто тетка из Тамбовской губернии. Приехала на заработки. Что устроилась в дом отдыха посудомойкой, когда там жил Котовский, случайное совпадение. Я ее пока не отпустила. Отправила со здешнего телеграфного пункта запрос в тамбовскую милицию — та ли, за кого себя выдает. Но сомнений у меня нет. Обычная курица. Я тоже хороша, дуру сваляла. Надо было не в молчанку играть, когда я эту Матрену из Чабанки везла, а пощупать ее. У тебя что-нибудь есть?

— Есть-то есть, да не про нашу честь, — вздохнул Абрамов. — Потянулась нитка, но для нас с тобой неинтересная. Как ты помнишь, вечером, перед убийством, к Котовскому из города приехал старший бухгалтер Цувоенпромхоза. Это контора, ведающая хозяйственно-коммерческой деятельностью армии.

— Помню. Семен Маркович Ривкинд. Карлсон сказал, что он не при чем.

— Очень даже при чем. Зайдер показал, что двадцать процентов сахара, производимого заводом, списывал в некондицию и через Ривкинда уводил налево. Это очень серьезные цифры, сотни тысяч рублей в год. То-то у скромного начальника заводской охраны золотые часы и портсигар с алмазным вензелем. Котовский откуда-то узнал об этих махинациях, вызвал обоих гавриков в Чабанку. Ривкинд предварительно встретился с сообщником. Зайдер запаниковал, а бухгалтер говорит

ему: не трясись, проблему решат. Дал инструкцию — вынуть из «браунинга» два патрона, заманить Котовского на крыльцо, причем обязательно на лунный свет.

— И всё? — разочарованно протянула Корина. — Хищение соцсобственности? Товарищ Зиновьев расстроится. Что будем делать? Едем брать Ривкинда?

— Утро вечера мудренее. На работе мы бухгалтера уже не застанем, присутствие закончилось, а брать его дома — это придется у коллег адрес запрашивать. У меня нет уверенности, что нам надо посвящать Карлсона в эту историю. Крутится у меня одна идейка…

Зинаида любопытством не отличалась. Подавила зевок — мол, не хочешь говорить, и не надо.

— В животе бурчит, со вчерашнего дня не жрала.

— Я тоже голодный. Мы сейчас отправимся в хороший нэпмановский ресторан. Поедим, послушаем музыку. Пусть Карлсону доложат, что коминтерновцы расслабились. Они уверены, что ты моя любовница. Не будем людей разочаровывать. Ночью запремся у меня в комнате и предадимся разврату — спланируем завтрашний день.

Так всё и сделали.

Ссылки к шестой главе

Интересная фотография

А вот, посмотрите сами.

При выстреле в упор на одежде должны остаться опаленные края у дырки от пули, причем весьма заметные.

Вот такие:

«Не применяем, инструкция запрещает»

Использование советскими спецслужбами «физических методов воздействия при допросе», то есть пыток, имеет свою историю и в точности передает нерв эпохи.

Во время Гражданской войны в органах ЧК представления о каких-либо правовых нормах не существовало, и степень зверства зависела исключительно от местных исполнителей. Сохранилось множество документальных свидетельств о чудовищно жестоких истязаниях в отдельных подразделениях структуры, объявившей себя «карающим мечом революции». В то же время Феликс Дзержинский и его московские сотрудники в садизме замечены не были. Расстреливать расстреливали, но, кажется, не пытали.

В 1922 году, когда междоусобица закончилась и большевикам понадобилось навести порядок, вывести государство из хаоса, задули новые ветры. Это было напрямую связано с переходом от «красного террора» к НЭПу, к ставке на частное предпринимательство — в условиях леденящего ужаса оно развернуться не может. Вышел уголовно-процессуальный кодекс, регламентировавший методы дознания.

Поэтому начальник тюремного изолятора Одесского ГПУ не врет: инструкция применения пыток не допускала. Официально их и не было. Иное дело — практика. Жаловаться подследственным ведь было некуда и некому. Прокурорский надзор сам боялся всемогущих гэпэушников. В шолоховском романе «Поднятая Целина», стопроцентно советском, между делом, как нечто не особенно примечательное, сообщается, что одноглазому белогвардейцу Лятьевскому вышиб глаз чекист на допросе. И всё же по сравнению с тем, что было раньше, и что будет потом, двадцатые годы — время почти идиллическое.