Виланд
Шрифт:
Было бы хорошо, появись сейчас на Развилке Сыч — интересно, всё-таки...
У самого входа в Дупло о чём-то спорили двое Бродяг — в плащах, коричневокожие, с выгоревшими волосами и светлыми глазами. Я стал прислушиваться, но сквозь общий гам ничего не разобрал — зато упустил момент, когда на Развилке началась паника.
Расхватали малышей с Удобного Уголка — тащили их к Дуплу, к дверям в Ветви. Впрочем, разбегались не все — кое-кто с любопытством озирался по сторонам, Бродяги замолчали и тоже посмотрели наверх.
— Осиное гнездо разбилось! — крикнули у меня почти
...Когда из подъёмника появился сам древнюк, от беспорядка осталась одна только насторожённая тишь. Древнюк Дох и двое лесовиков помладше прошествовали на середину Развилки.
— Ну, и чего это тут стряслось?
Доха обступили, стали объяснять наперебой. А я ушёл — чудной какой-то переполох... будто пошутил кто-то. На как зло и умело пошутил! Так всех растревожил в самый беззаботный час. Неужели какого-то слуха оказалось достаточно, чтоб всполошить кучу народа в самой уютной части нашего, мирного, в общем-то, Дерева?..
Замечательно попить кваску, воротившись в прохладную каморку с полуденного пекла! Ставни закрыты, тишь, только слышно, как похрустывает Ветка — звук этот еле уловим, его и не замечаешь обыкновенно, настолько с ним свыкся; вот когда его нет — сразу тревожно, чего-то не хватает. А так — будто тик-потикивают где-то за стенками старые-старинные часы...
Растянулся на лежанке и продрых до позднего вечера. Распахнул оконце — струя прохладного воздуха смахнула дремотную одурь, вспомнилось — мешкать нельзя. Сколько там до полуночи?
— Эй, Безумная, который час?!
Она не ответила — наверно, улетела далеко. Безумная — моя соседка, обыкновенно она висит, запахнувшись в свои крылья, на ветке неподалёку. Безумной её прозвали за то, что она не боится Охотников Сов. А те Безумную почему-то не трогают. Я на этот счёт слышал забавную историю, но не стоит сейчас из-за неё отвлекаться...
Кто-то негромко откашлялся, скрытый тьмой и замершей листвой — и сипло выговорил:
— Десять с четвертью.
— Благодарствую!
Время ещё есть, но его уже мало. Только-только кое-как перекусить перед дорогой и — вниз, по Лестницам...
Какая уж тут тайна! Ночью народу по нашему Дереву шатается — даже, кажется, больше, чем днём. Правда, это только кажется, потому как тени на Лестницах мечутся, скользят вслед за своими хозяевами, тьма скрадывает дальние углы, светляки, фонари и фонарики мелькают, зажатые в руках. Ветер над Дубом не шумит, Дерево не поскрипывает, оно, замерев, отдыхает, поэтому всё топанье и шарканье вдесятеро громче.
По ночам через Дуб пробираются всякие тёмные типы. Все они какие-то сгорбленные, скрюченные, шмыгливые, и фонариков-то у них, у большей части, при себе нет — вернее, есть, но они лежат незажжённые в торбах. Самое удивительное — я и породу этих бродяг определить не могу — кто они? Откуда идут? Чего им надо? Жителей Дуба они всячески избегают и безобразий никаких не чинят — да и попробовали бы только!..
Подъёмник замер где-то высоко во тьме. Светка дрыхнет. Ночью её редко тревожат,
Спускался я, сперва диковато зыркая по сторонам. Вот-вот кто-нибудь знакомый глаза вылупит — чего это, мол, нашего Альва по ночам нелёгкая носит?!..
А потом понял — хитрый Пнюк опять прав! Никто меня в упор не видит, никому дела нет. Мало у меня среди ночных жителей знакомых, добропорядочные соседи в постельках почивают. А если уж идёшь ты куда-то — значит, дело у тебя есть, и любопытствовать негоже — главное, чтоб покой и порядок соблюдён был.
Надо было почаще ночные прогулки устраивать. Интересно всё-таки ночью. Всё по-другому. И в сон не тянет. Впереди меня шлёпала по ступеням мягкими лапами компания мохов. Обсуждали промеж собою падение осиного гнёзда. Один, совершенно седой, хотя и крепкий на вид, мох рассказывал, что осы, озверев, чуть было не покусали самого Дубца, но их умудрились отогнать Вонючим Дымищем. Те, что не вконец очумели от дыма, полетели со зла грабить Хранилище. Сторож, немой нор Хрыч еле ноги унёс. Осы сожрали трёхмесячный запас Повидла, приготовленного для Большого осеннего Пира, праздника, что во всех Деревьях справляют в конце сентября. Теперь Повидла может не хватить, нужно будет озаботиться прикупить заблаговременно.
Дорога в Корнища длинна. Но время летело легко, как крылатое семечко с клёна. Несколько раз вверх мимо меня бесшумно проносились мыши с седоками на спинах. От взмахов их чёрных крыл у меня волосы на голове ерошились, и казалось, будто чьи-то невидимые, мягкие ладони выплёскиваются из темноты и, проказничая, касаются меня, и снова исчезают.
Когда я был уже в самом Низу, у входов в Корнища, распахнулась какая-то дверь, и сиплый голос возвестил:
— Полчаса до полуночи!
Я чуть-чуть опережал назначенное время — до норы Глюка минут десять ходьбы, не больше. Я решил подождать здесь, отодвинулся в сумрак, устроился поудобнее на отполированном сотнями седалищ наросте — а может, то был просто причудливо изогнувшийся корень... И не удержался, опять достал Кристалл.
Светила яркая луна. Светились листья, чуть заметно колышась, казалось, будто лучатся они своим, внутренним светом, источая медовое сияние. Чудилось — я вижу, как струится между листвою лёгкий, ночной ветер, может быть, просто воздух тёплый поднимается от согретой дневными лучами земли. В воздухе — словно мелкие, мельчайшие искорки растворены, и когда он движется — как будто текут воды медленной, чудесной реки.
Тени ужимаются, никнут, льнут к ветвям, прячутся в трещинки, бороздки коры...
Тени, как бабочки-невидимки, мелькают над бледным, словно у заснувшего зачарованным сном принца, Димкиным лицом. Губы у Димки чуть приоткрыты, и мне кажется, будто я слышу, как он дышит. Дрожит в скользящем мимо воздухе прядка волос над виском.
Я сдвинул Кристалл. Ничего не понимаю — он что, спит снаружи, прямо на ветке?! А если упадёт?!..
Я передвигаю Кристалл... Вот его ладонь — пальцы что-то сжимают... Что? Прозрачный камешек? Тоже Кристалл?.. Ой, не может быть! Неужели, он тоже мог меня видеть?!