Вилла "Грусть"
Шрифт:
Посетитель в клетчатом пиджаке все еще там, но к барменше он больше не пристает, а сидит в углу за столиком и тихонько напевает старушечьим голоском: "И зим... бум-бум... и зим... бум-бум..." Барменша читает журнал. Мейнт взбирается на табурет, берет ее за локоть и шепчет:
– Стакан белого портвейна, малыш...
5
Я оставил "Липы" и перебрался к ней в "Эрмитаж".
Как-то вечером они с Мейнтом заехали за мной. Я только что отужинал и ждал их в гостиной, подсев к тому господину с собачьими глазами. Мужчины увлеклись игрой в канасту. Женщины - болтовней с мадам Бюффа. Мейнт остановился на пороге. Из кармашка его бледно-розового костюма выглядывал темно-зеленый платок.
Все обернулись
– Милые дамы... господа...
– бормотал Мейнт, раскланиваясь. Затем направился ко мне и отчеканил.
– Мы ждем вас. Прикажите вынести ваши вещи.
Мадам Бюффа резко спросила:
– Вы что, уезжаете?
Я потупился.
– Мадам, - безапелляционно заявил Мейнт, - это должно было когда-нибудь случиться.
– Но он хотя бы мог предупредить заранее.
Я понял, что эта женщина внезапно возненавидела меня, готова из-за такой малости тащить меня в полицию. Это меня огорчило.
– Мадам, - услышал я голос Мейнта, - но молодой человек здесь ни при чем. Он отбывает по высочайшему повелению бельгийской королевы.
Они уставились на нас в оцепенении, не выпуская карт из рук. Мои всегдашние соседи по столу смотрели на меня с крайним удивлением и отвращением, будто внезапно узнали, что я не принадлежу к человеческому роду. Упоминание о "бельгийской королеве" вызвало всеобщий ропот и возмущение, и когда Мейнт, решивший не уступать грозно наступавшей на него мадам Бюффа, отчетливо выговорил:
– Вы слышите, мадам? Бельгийской королевы!
– возмущение возросло до такой степени, что мне стало не по себе. Тогда Мейнт, топнув ногой и вздернув подбородок, прибавил неразборчиво, скороговоркой:
– Мадам, я не успел вам объяснить... Бельгийская королева - это я.
В негодовании все закричали, замахали руками, большинство повскакало с мест и угрожающе двинулось на нас. Мадам Бюффа шагнула вперед, и я испугался, как бы она не дала пощечину Мейнту или мне. Последнее показалось мне вполне возможным и естественным, я чувствовал, что один виноват во всем.
Мне бы так хотелось попросить у них всех прощения или взмахом волшебной палочки вычеркнуть случившееся из их памяти. Все мои усилия казаться незаметным, освоиться с их основательным укладом в одно мгновение рассыпались прахом. Я даже не решился в последний раз окинуть взглядом гостиную, где провел столько вечерних часов, где так успокаивался мой смятенный дух. Некоторое время я даже злился на Мейнта. Зачем вносить переполох в собрание мелких рантье, игроков в канасту? От них на меня веяло таким покоем. С ними я ничего не боялся.
Мадам Бюффа с удовольствием обрушила бы на нас весь поток своей злобы. Она все сильней поджимала губы. Я ее понимал. Ведь я в каком-то смысле совершил предательство. Нарушил издавна заведенный в "Липах" порядок. Если она сейчас читает эти строки (в чем я, правда, сомневаюсь; ведь и пансиона давно не существует), то я очень прошу ее поверить, что я не был таким уж негодяем.
Предстояло "вынести мои вещи", которые я собрал еще днем. Три большущих чемодана и огромный сундук, вмещавший кое-что из одежды, старые телефонные справочники, кучу книг и подшивки газет и журналов: "Матч", "Мир кино", "Мюзик-холл", "Детектив", "Черное и белое" - за последние несколько лет. Они были просто неподъемными. Мейнт, взваливший было на себя сундук, едва не умер. Ценой нечеловеческих усилий нам в конце концов удалось его перевернуть. Потом мы с полчаса, задыхаясь, волокли его по коридору к лестнице. Мейнт тянул спереди, я подталкивал сзади. После этого Мейнт растянулся на полу, сложил руки на груди и закрыл глаза. Я же вернулся к себе в номер и с грехом пополам, пошатываясь, дотащил до лестничной площадки еще три чемодана.
Вдруг отключилось электричество. Я нашарил в темноте выключатель,
Мы сдвигали сундук до тех пор, пока он не завис над лестницей, раскачиваясь на верхней ступеньке. Мейнт вцепился в перила и злобно пихнул его ногой: сундук поехал вниз, подпрыгивая на каждой ступеньке с оглушительным грохотом. Из-за двери гостиной снова высунулась мадам Бюффа, а с ней еще два или три жильца. Женский взвизг: "Ах вы мерзавцы!" Зловещее шипение: "Полиция!" Я взял два чемодана и стал спускаться, не видя ничего вокруг. Даже закрыв глаза и считая про себя для храбрости: "Раз-два-три. Раз-два-три..." Стоит мне споткнуться, чемоданы утащат меня вниз, и я разобьюсь. Главное - не останавливаться. Боюсь, что вывихну ключицы. Меня опять одолевал истерический смех.
Вспыхнувший свет ослепил меня. Я стоял на первом этаже, тупо уставившись на сундук и два чемодана. Мейнт спускался по лестнице с третьим, самым легким, куда я сложил необходимые мелочи. Хотел бы я знать, какой ангел-хранитель помог мне выжить после такого спуска. Мадам Бюффа подала мне счет, и я расплатился, не решаясь посмотреть ей в глаза. Она удалилась в гостиную, хлопнув дверью. Мейнт, облокотившись на сундук, быстро промокал лицо комочком платка - словно пудрился.
– Несем дальше, старина, - сказал он, кивнув на чемоданы.
– Несем дальше...
Мы выволокли сундук на крыльцо. Машина ждала нас у ворот пансиона, на переднем сиденье я различал силуэт Ивонны. Покуривая сигарету, она махнула нам рукой. Невероятно, но нам как-то удалось взгромоздить сундук на заднее сиденье. Мейнт уселся за руль, а я побрел обратно за чемоданами.
Какой-то человек неподвижно стоял в холле напротив портье - человек с собачьими глазами. Он было направился ко мне, но вдруг остановился. Я понимал, что он хочет мне что-то сказать, но не может. Я думал, что он опять сейчас вздохнет, едва слышно, жалобно, по-собачьи; без сомнения, я один слышал его вздохи и отрывистое тявканье - прочие обитатели "Лип" были слишком увлечены игрой в канасту и болтовней. Он все стоял, сдвинув брови, приоткрыв рот, делая над собой невероятное усилие, чтобы заговорить. А может, просто его тошнило и должно было вырвать? Он наклонил голову, он почти задыхался. Через некоторое время он все-таки овладел собой, успокоился и глухо проговорил:
– Вы уезжаете как раз вовремя. До свидания.
И протянул мне руку. На нем был плотный твидовый пиджак и бежевые брюки с отворотами. Мне очень нравились его сероватые замшевые ботинки на толстых темных подошвах. Я был уверен, что когда-то, лет десять назад, уже встречал его, еще задолго до моего пребывания в "Липах". И внезапно... Ну да, конечно, это же те самые ботинки, и я жму руку тому самому человеку, который так волновал мое воображение в детстве. Он всегда приходил в Тюильри по четвергам и воскресеньям с игрушечным плотиком (точной копией "Кон-Тики") и спускал его на воду, а потом смотрел, как он плывет, переходя с места на место, отталкивая его тросточкой от береговых камней, поправляя парус или мачту. Иногда его обступали дети и даже взрослые, а он недоверчиво косился на них, боясь насмешек. И на все вопросы бормотал себе под нос, ласково поглаживая игрушку: "Да-да, сделать "Кон-Тики" из бальсовых бревен нелегко, на это нужно много времени..." Ровно в семь часов вечера он вылавливал плот и, сидя на скамейке, вытирал махровым полотенцем. Я видел, как он направляется к улице Риволи с плотиком под мышкой. Позднее я часто вспоминал его растворяющийся в сумерках силуэт.