Винки
Шрифт:
Мальчик взял то, за чем пришел, закрыл ящик и поспешил из комнаты. За ним проследовали Кен и Рут, закрыв за собой дверь, оставив Винки наедине с темнотой, грохочущим окном и ураганом.
Грохот, грохот. Ребенок должен жить, ребенок должен расти, и, пока он растет, он должен был с чем-то расставаться, как, например, всегда расставались с Винки. И как только он мог подумать, что на этот раз его не бросят?
Предательство, и ветер, и темнота, и дождь, и грохот.
Глупо, глупо, глупо было думать, что с Клиффом все произойдет иначе, не так, как с другими детьми. На сей раз, который наверняка был последним, и, следовательно, это был конец. Винки был один. Одинокий глупый
Стекло затряслось, на мгновение замерло, снова затряслось от сильнейшего ветра, который дул прямо на медведя и лишь в последний момент сдерживался этим единственным прозрачным оконным стеклом.
Но как же?.. Что?.. И надолго?.. Почему же?.. И что же делать?..
Порывы ветра принесли с собой ужас, и Винки тысячу раз представлял, как это бледное стекло наконец разбивается: осколки, ветер, ярость, впившиеся в него кусочки стекла — все кружится в водовороте, который поднимает и уносит прочь медведя, всего в грязи, в бешенстве, несет над деревьями, скрытыми под водой, залитыми лужайками, тротуаром и домами, и грязью, где-то там, в страшной, грохочущей от ветра темноте.
Но даже если так должно было случиться, что он останется один… Тогда медведь надеялся, что по крайней мере — надеялся, что по крайней мере — надеялся, что по крайней мере… Он все не мог постичь — ни тогда, в этой ужасной комнате, ни сейчас, спустя годы, в своей камере, — о чем же он так мечтал; что же он надеялся не потерять в этот последний раз; что же такое, не имеющее имени, если оно на самом деле не было потеряно, каким-то образом могло уберечь этого мальчика от неизбежной судьбы всего человечества и, возможно, всех других существ тоже; и почему же он чувствовал, что, если Клифф спасется, что бы это «спасется» ни означало, это спасет и его самого тоже?
Ни бессердечие, которому отдавали предпочтение, ни невинность, которая была так недолговечна, ни ложь, в которую верили, ни разбитые мечты, ни ярость, которая накатывала на него снова, ни потерянные знания, ни пережитая печаль, ни перенесенный стыд. Нет, ни от одного из вышеперечисленного он не собирался спасать мальчика, а от чего-то всеобъемлющего — чего? — чего-то, что было не меньше, чем законы этого мира, и тем не менее он надеялся, вопреки своему разуму и опыту, что, может, на сей раз законы этого мира не сработают.
— Только один раз, сейчас, — сказал себе медведь тогда, в темноте урагана, и теперь, в своей слишком светлой камере, для того чтобы сделать себе больно за подобное желание, и в то же время продолжая этого хотеть. И все же… все же… Глупый, глупый, глупый! Как законы этого мира могли не сработать?
Винки и законы этого мира. Винки и законы этого мира. Дождь, молотящий по стеклу. Винки и законы этого мира. Он смотрел прямо перед собой на дождь, молотящий по стеклу.
Всю ночь напролет, в кромешной тьме тряслось и скрипело окно. Оно так и не разбилось.
Часть 2
Ах, если бы только у детей была возможность, какие различные истории они написали бы о себе!
Винки живет самостоятельной жизнью
Как медведь попал с полки, висевшей в спальне пригорода, в хижину, находившуюся в лесу, где его
Казалось, дом тихо шумел в предвкушении чего-то нового. В нем никого не было. Своими силами Винки поднялся на ноги, стряхнул с морды пыль, медленно прошелся по книжной полке и спрыгнул на подоконник. Его ноги смягчили прыжок — он немного отскочил от подоконника и снова опустился на него. Винки посмотрел через прозрачное стекло. Светило солнце, и в округе было абсолютно тихо. У тротуара было посажено молодое деревце, и его немногочисленные бледные листья трепетали на ветру. Мимо проехал пожилой мужчина на гигантском трехколесном велосипеде, и снова никого.
Винки прекрасно знал истории, начинающиеся с «Давным-давно, когда все еще имело смысл чего-то желать…». Теперь он видел, что пришло новое время желаний, так же как никуда не уходило и старое, и оно продолжалось и в этот день. Он поднял с подоконника большую старую книгу и швырнул ее в окно. Грохот совсем не испугал его — настолько твердым было его намерение. Он медленно выполз из окна, пробираясь сквозь торчащие в нем осколки стекла.
Винки стоял на ящике для растений, что находился за окном: в нем ничего не росло, и он был немало потрепан непогодой. Медведь огляделся по сторонам, щурясь от солнца. Он не был на улице вот уже почти сорок лет, с тех пор как однажды «принял участие» в кукольном представлении на лужайке. Тусклость этого воспоминания заставила его усомниться в том, было ли это на самом деле. Он посмотрел на свою мягкую круглую медвежью лапу, ту, что швырнула книгу. На ней не было ни пальцев, ни когтей, ни мышц, ни связок — это была лишь потертая меховая ткань да опилки. И несмотря на это, его лапа взяла книгу и бросила ее.
— Ха, — пожал плечами Винки, — я способен на многое.
С ящика он сошел на живую изгородь. Он немного повертелся на подрезанных колючих ветках, усеянных темно-зелеными листьями. Хотя он и натыкался постоянно на эти колючки, они не пронзали его. Изгородь колыхалась и дрожала под его мягкими шагами.
— Ха, — сказал он себе, — так вот каков мир.
Порою в своей камере Винки думал о том времени и спрашивал себя, почему же, если уж он смог ожить, у него не могут теперь вырасти крылья или почему он не может превратиться в мощное чудовище, которое смогло бы рушить стены на своем пути? Или даже в чудовище, которому все равно?
Тогда, находясь в доме, на своей полке, Винки совсем забыл, что такое любовь. Семья переезжала с места на место, и его перемещали на новую полку. Больше ничего не менялось. Шли годы, в воздухе поднималась и оседала пыль, в комнате становилось жарко, потом холодно и снова жарко. Он потерял всякую надежду на то, что его когда-нибудь снимут с полки и обнимут. Еще годы. Но, когда прошло уже так много времени с тех пор, он оставил свои надежды абсолютно бесповоротно и достиг конечного состояния — непорочности, способной творить чудеса. Он моргнул лишь раз, поняв при этом нечто новое и ужасающее, как раз в тот момент, когда достиг этой точки. И то, что он мигнул, то есть просто опустил и поднял свои стеклянные глаза, которые при этом издали характерный щелчок, означало, что он проявил впервые свою новую способность, совсем даже не намереваясь этого делать. Ведь он моргнул сам, его даже никто и ничто не наклонило ни вперед, ни назад Вполне возможно, что это произошло от землетрясения, и на самом деле это событие не имело колоссального значения в жизни медведя. Однако Винки знал, что собою представляет землетрясение, и знал, что ничего подобного не происходило.