Винки
Шрифт:
Ровное море и светлое небо. Свет окутывает сам себя и снова обнажается, сверкающие осколки соединяются, тихо щелкая, чтобы сотворить то, что ты дальше должен увидеть. Даже для ненавистного существа свет снова обнажается, рассеивается, мелкие волны разбиваются, и кажется, что они разговаривают, круг драгоценных камней из света сворачивается и снова разворачивается, и из закрытых глаз текут слезы: может ли птица-крыса стать свободной?
Винки вздохнул.
— Во сне и в воспоминании о сне, внутри и вне его ненавистное существо может освободиться, может взлететь, может зарыдать, и тогда большой мир может снова раскрыться ему навстречу, тихо щелкая своими осколками, щелкая глазами, — цветок раскрывается, медведь ныряет, слушает,
Винки снова открыл глаза, чтобы взглянуть на рассвирепевший зал, и был потрясен, когда увидел, что в нем стоит человек, так же безмолвно и неподвижно, как и он сам. Это был человек, та женщина, которая всегда смотрела на него сердито и ухмылялась, но теперь она стояла прямо перед первым рядом и пристально смотрела на него, пребывая в глубокой задумчивости, в то время как по обе стороны от нее разворачивалась драка.
Это была любимая помощница прокурора, Номер Двенадцать, она слышала каждое слово, сказанное Винки. Потому что, несмотря на все аргументы и факты, которые ее начальник так яростно обрушил на медведя, она позволила себе спросить у себя: а вдруг ненавистный подзащитный был, в конце концов, не так уж и виновен (точно так же, как она иногда спрашивала себя, любил ли ее прокурор и в течение последних нескольких недель не встречается ли он с кем-то еще)? Ее особенный друг не выносил сомнений по поводу этого судебного дела в кругу своих подчиненных, о преданности которых ходили легенды, да и она сама от всей души соглашалась много раз не только в офисе, но и в их номере отеля, что такого страшного преступника, как Винки, необходимо раздавить любыми способами. Однако сегодня, впервые услышав, как медведь разговаривает, эта чувствительная девушка, которая никогда не перечила властям, сначала попала в ужасное замешательство, а затем, когда Винки умолк, ее охватил внезапный восторг от удивительной ясности ситуации: она больше не сомневалась в том, был ли медведь виновен или нет; точнее, она была убеждена в его невиновности — и что еще более важно, в том, что ей необходимо действовать, даже если это означало потерять все.
— Птица-крыса, — повторяла она, думая о подзащитном и о себе. — Несмотря ни на что. — Она испытывала странную умиротворенность, и в то же время у нее появилось множество вопросов. — Почему я должна быть одинока? Неужели все, что бы я ни выбрала, принесет несчастье? Неужели каждая жизнь — это история, и каждая история — о том, как ты выживешь? И как это можно проверить? — Она почти не замечала шума происходящего вокруг нее скандала, а видела лишь Винки, который смотрел на нее грустным, вопрошающим взглядом. Он вызывал в ней необъяснимую печаль. Эти блестящие коричневые стеклянные глаза — что-то чистое и непосредственное, — и она недоумевала, как же она не замечала их раньше. Девушка вспомнила свое детство, когда держала в руках свою куколку и в темноте размышляла о бесконечном. Она, казалось, почти погрузилась в сон и, как во сне, спросила:
— Что будет, если ты выскажешь свою точку зрения по вопросу, по которому ее не может быть?
3
Когда крики наконец утихли и все стали оттирать со своих плеч куски яиц и помидоров, а затем заняли свои места. Номер Двенадцать продолжала стоять. Ее прическа наполовину растрепалась от суматохи, что происходила вокруг. Судья посмотрел на нее с судорожным любопытством, погрузившись в приятные размышления о ее отношениях с прокурором. Номер Одиннадцать попытался оттянуть ее назад к стулу, но она оттолкнула его.
— Ваша честь, — сказала она слабым, но необъяснимо пронзительным голосом, — это моя священная обязанность доложить
Неудалый и репортеры мгновенно навострили уши. Помощники с первого по одиннадцатый от удивления раскрыли рты. Прокурор пораженно смотрел на нее с минуту, будто она только что превратилась, скажем, в гигантскую саламандру. Затем он обратился к ней тихим, но повелительным голосом, так, как всегда разговаривал с ней наедине:
— Джуди, присядь.
Она заплакала, но стояла на своем.
У судьи не было времени наслаждаться шоком, который испытал прокурор, поскольку его голова была занята мыслями о том, чего ожидали от него. Неужели этим утром до него не дошло какое-нибудь предупреждение или распоряжение? На эти факсимильные аппараты никогда нельзя было положиться, иногда в них заканчивалась бумага, и ты не можешь не заметить…
— Это очень серьезное обвинение, чтобы такая молодая девушка его предъявляла, — попытался он прервать ее.
Джуди вытерла слезы с одной щеки.
— Я знаю, — сказала она.
— И кажется, оно вас расстроило, — добавил судья.
— Да, она очень, очень, очень расстроена, — вставил прокурор. — На самом деле она совсем сошла с ума. Мы волновались, что это может случиться, — стресс от суда, понимаете ли.
Все помощники, как один, кивнули головами, но Джуди была непреклонна. Судья заерзал, думая о том, что сказать дальше, в то время как Неудалый, настолько же сбитый с толку, как и все остальные, воздержался от каких-либо замечаний. Помощник Номер Три передал прокурору листок, с которого тот зачитал:
— Ваша честь, принимая во внимание необычный объем улик, с которым приходится работать в этом деле, следует отметить, что существует вероятность того, что некоторые материалы, материалы, не имеющие никакой значимости, конечно же, совершенно никакой, могли быть утеряны или упущены обвинением из виду, однако я, безусловно, приветствую возможность исправить это ошибку, если она действительно была допущена…
Он перевернул бумагу, ничего не обнаружил на обратной стороне и начал рассерженно жестикулировать Номеру Третьему.
— Это не было ошибкой, — сказала Джуди. — Это было сделано предумышленно.
Потрясение и шепот.
Неудалый внес предложение о роспуске суда, но оно, чего и следовало ожидать, было отклонено. В тот день подняли великое множество дополнительных улик, и защите дали время до следующего утра проанализировать их. Франсуаз и Марианна решили помочь Неудалому и пришли в его кабинет, целиком заставленный коробками, которые также стояли в вестибюле и даже на стоянке. Было уже более трех часов утра, когда Марианна обнаружила самые важные улики, а именно: семнадцать коробок, где лежали вещи из хижины отшельника, включая массу тетрадей, видеокассет, в которых было запечатлено, как сумасшедший хвастается тем, как посылает по почте бомбы своим многочисленным врагам по всей стране, и, более того, признается, как похитил странное, очаровательное существо по имени Малышка Винки.
Безусловно, эти материалы полностью оправдывали Винки, однако судья получил распоряжение продолжать процесс. Он действительно продолжался еще три недели, потому что Неудалый демонстрировал присяжным каждую видеозапись, зачитывал каждую тетрадь. Джуди уволили. По ее делу о препятствии правосудию проводилось расследование. Прокурор продолжал убеждать всех, что Винки виновен, утверждая, что новые улики — это всего лишь пятнышко. Однако то тут, то там стали появляться оппозиционные заметки, осторожно выражающие поддержку подзащитного. Два студента Эдварда Неудалого организовали кампанию «Освободите Винки», которую поддержали учащиеся и других университетов. Вскоре их разноцветные вывески и транспаранты численно превзошли плакаты сил, настроенных против Винки и собравшихся у здания суда. И все же, несмотря на то что суд уже завершался, приговор был более чем неясен.