Винтаж
Шрифт:
Латышев отвернулся к стене и закрыл глаза. Уж он-то, как никто другой, знал про все эти механизмы, про то, как они работают. Или не работают.
– А потом как-то бабушка сказала: «Вот, бедный Сашенька, – Сашенька это мой дед, – лежит там один в холодной земле, и черви его едят». Лучше бы она держала при себе глубинные познания. Потому что потом я все время думала про то, что там, под землей, в гробу, происходит и как это нехорошо, что такое происходит с людьми. Нечисто как-то. Люди должны иначе умирать. Ну, как мои родители, например. Просто исчезать, растворяться. Разве нет? – Она
Латышев повернулся и увидел прямо перед собой ее глаза: огромные черные зрачки и тонкая лучистая радужка вокруг. Двойное солнечное затмение. Наверное, что-то промелькнуло в лице Латышева, потому что девушка высвободила ступни из его ладони, отстранилась и проговорила огорченно:
– Нет, и совсем я не сумасшедшая. Но если бы ты знал, если бы знал…
Он, как вчера, подхватил девушку, положил на себя. Некоторое время она лежала неподвижно, а потом обхватила его, как вчера, руками и ногами и рассмеялась:
– Вот так-то лучше, правда? И к черту эти дурацкие разговоры.
Через час они сидели на полу, возле низкого журнального столика, и ужинали. Скатертью служила пестрая цыганская шаль, которую девушка после недолгих поисков извлекла из недр своего шкафа. Оттуда же были добыты узенькие бриджи и полосатая трикотажная кофточка с большим остроугольным вырезом, открывающим плечи и спину. Волосы она скрутила свободным узлом на затылке и проткнула двумя тонко расписанными деревянными палочками. И снова стала похожа на героиню какого-то старого фильма.
Латышеву, удивленному использованием непонятных предметов, она пояснила:
– Палочки из японского ресторана. Нетривиально и удобно. Вуаля! – Она оттянула мизинцами и без того слегка приподнятые уголки глаз, потом сложила перед собой ладони, поклонилась почтительно Латышеву и опустилась на колени. – Ну, чем не мадам Баттерфляй? Нет ничего лучше хорошей мелодрамы! А это что такое? – она указала на запакованные в бумагу хризантемы, ловко поднялась с колен и стала разворачивать сверток. Сняла плотную верхнюю бумагу, зашуршала целлофаном, ахнула: – Ну, что я говорила! – Девушка достала из прически палочку и протянула Латышеву. Верхняя часть темной лакированной поверхности была покрыта бледно-розовыми и бледно-сиреневыми хризантемами. – Но это… – Зажмурившись, она несколько раз с наслаждением провела лицом по букету. – Подумать только! Такие холодные, горькие и такие чувственные цветы! Невероятно! – Она поставила в пустой графин четыре цветка, а пятый, запустив пальцы в бледный нежный испод, начала медленно, получая удовольствие, разминать. – Я никогда не наливаю цветам воду. Зачем продлевать мученья, правда? Это было бы так жестоко по отношению к ним. Будут стоять, тучные, отяжелевшие, потом стебли покроются склизким налетом… – Серебристо-сиреневая живая мишура сыпалась на скатерть, на ковер, в бокалы с вином. – Скажи, а ты случайно не английский военный, явившийся, чтобы разбить сердце бедной девушки? – От выпитого вина глаза ее блестели и болтала она без умолку.
– Нет. Я всего лишь врач. И сердцеедом мне становиться уже поздно.
– Вра-а-а-ч! – Она сдунула упавшую на лицо
«Надо же!» – внутренне усмехнулся Латышев. Именно так сначала за глаза, а потом и в глаза называли его друзья. И если это и был комплимент, то, на взгляд Латышева, довольно сомнительный.
Девушка взяла со скатерти лепесток хризантемы и стала жевать его.
– Попробуй. Даже вкусно. Подходит к вину. – На вкус хризантема оказалась вполне съедобной, такая изысканная версия вчерашнего кленового листа с детской площадки. – И какой же ты врач, если не секрет?
Латышев промолчал. Сейчас с ним происходила совсем другая жизнь, случайно, ни за что дарованная, и смешивать ее с той, за стенами гостиницы, ему не хотелось. Латышев дотянулся до ноги девушки, потянул на себя босую ступню и стал тихонько ласкать.
– Вчера на улице я подумал, что ты балерина.
– Неужели все еще заметно? Это атавизм. Я пять лет в детстве занималась балетом. Пока не заболела. – Девушка пошевелила в ладони Латышева пальчиками, хихикнула. – Щекотно. – Второй ступней она прихлопнула руку Латышева. – Так чем же ты занимаешься?
– Кровью, – с заминкой, не желая вдаваться в медицинские термины, ответил Латышев.
– Что-о-о? Кровью? – Девушка несколько секунд смотрела в глаза Латышеву, а потом отдернула ноги и с хохотом повалилась на ковер. – Кровью! Так ты не английский военный и не доктор Дымов! Ты Дракула!
Смеясь, она каталась по ковру, на глазах у нее выступили слезы.
«Ну надо же, с двух бокалов красного так опьянеть. Наверное, целый день ничего не ела». Латышев поднял девушку с пола. От смеха она совсем раскисла и теперь только тихонько всхлипывала у него на груди.
Он уложил девушку в постель, снял то немногое, что на ней было надето, еще раз умилился ее хрупкости. Она смотрела на Латышева сквозь полуопущенные ресницы, не то изучая его, не то уже засыпая.
Латышев стоял над ней, беспомощно опустив большие руки.
– Тебе завтра на работу?
– Моя работа здесь. – И она слабо повела головой в сторону шкафа, из створок которого высовывался подол бального платья. – Надо закончить. – Она действительно засыпала и говорила все медленнее.
Латышев подоткнул свисающий край одеяла, вздохнул и принялся убирать в холодильник остатки еды. Весь ковер был усыпан бледно-сиреневыми лепестками. Латышев растерянно огляделся. Девушка пошевелилась в постели и что-то пробормотала. Он переспросил.
– Оставь. Горничная уберет.
– Все хорошо. Спи.
– Спасибо, душа моя. Ты только возвращайся. Ладно?
Латышев замер, сраженный этим «душа моя», довольно-таки манерным обращением, в устах девушки прозвучавшим проникновенно и просто. А самым неожиданным было то, что подобным образом к Латышеву обращались впервые в жизни. И пока он, стоя посреди комнаты, разбирался в своих новых ощущениях, девушка заснула.
Он завершил утренний обход, наплел что-то про срочный ремонт машины, намекнул, что сегодня, скорее всего, уже не вернется, оделся, путаясь в рукавах плаща, и, минуя лифт, ринулся вниз по лестнице.