Винтаж
Шрифт:
Три остановки до перекрестка он проехал на автобусе, подгоняемый нетерпением и даже страхом: все было слишком, невероятно хорошо, все было так, как не бывает, как, во всяком случае, не могло быть в его жизни. Еще два дня назад он не боялся природных катаклизмов, выскочившей из-за поворота машины с пьяным водителем за рулем и пресловутого «кирпича на голову». Плевать ему было на все это. А теперь он боялся.
Из-за тумана автобус двигался медленно. И Латышев разнервничался так, что сердце сдавило. Он глубоко вздохнул, несколько раз повел левым плечом. «Ну вот. Этого еще не хватало». Сердце прихватывало и раньше, но теперь умереть от сердечного приступа он тоже боялся. Таким уязвимым Латышев никогда еще не был.
На
Около лифта женщина в униформе чистила пылесосом ковер. Латышев шел и чувствовал спиной ее любопытный взгляд. А может, ему это просто казалось. Слишком уж все происходящее напоминало однажды виденное кино.
Из-за неплотно прикрытой двери доносился звук работающего телевизора. Латышев стукнул и, не дожидаясь ответа, вошел.
Девушка сидела на полу, обложенная со всех сторон светящейся хрусткой тафтой. Это было то самое платье, край которого выглядывал из створок шкафа.
Она подняла лицо от шитья, улыбнулась большим ртом.
– Видишь, подол подрубаю.
Волосы ее были подняты. Лоб закрывала сходящаяся уголком возле переносицы челка. Смуглый румянец на скулах оттенял прозрачные, тщательно подведенные глаза, а плечи сияли нежным загаром. Видно было, что утром она основательно занималась собой. И Латышев опять подумал, что не заслужил ничего подобного.
– Зачем же руками? Ведь на машинке, наверно, быстрее и легче.
– Hand made. Совсем другая история. А машинка есть. – Девушка указала на бельевой комод, где стояло нечто, что прежде Латышев принял за миксер. – Портативная. – Девушка взглянула на Латышева, извернулась и быстро задвинула открытый ящик прикроватной тумбочки. Внутри тихо звякнули склянки. – Извини, у меня тут, как всегда, легкий бедлам.
– Мне нравится. Очень. – Латышев не видел ничего, кроме коленей девушки, выступающих под нарядной белой, с нежным кремовым отливом тафтой и повторил: – Очень.
– А я тут одним глазом видик смотрю. Погоди, сейчас звук убавлю.
И она принялась искать в шуршащих складках тафты пульт.
Снимая плащ и перекладывая в холодильник продукты, Латышев косился на экран.
– Что это, не узнаю.
– О! Да это же чудо. «Завтрак у Тиффани». – Девушка наклонилась и быстро перекусила короткую нитку. – Ты же знаешь, я любительница мелодрам. – Она хмыкнула и подвинула ткань, освобождая место рядом с собой. – Садись.
Латышев опустился на ковер, стараясь не думать о сердце, которое продолжало тихо ныть.
Девушка, подняв руки к лампе, вдевала новую нитку в иголку, при этом успевая с удовольствием посматривать и на свое отражение в зеркальной двери стенного шкафа, и на экран телевизора.
– Из-за этого тумана темно. Как будто все время вечер. Романтично, правда?
Латышев склонился, начал целовать ее коленки, обтянутые праздничной ломкой тафтой.
– Осторожно! – Она рассмеялась и ласково отстранила его голову. – У меня же иголка в руках. – Латышев вздохнул и подчинился. – И вообще, какие эти американцы странные. Нет, ну ты подумай, не нравятся им, видите ли, печальные концовки! – Она говорила, прелестно гримасничая, понимая, что нравится Латышеву и что он готов хоть целую вечность вот так сидеть, смотреть на нее и слушать ее щебет. – Видишь? – Она ладошкой повернула лицо Латышева от себя в сторону экрана. – Все будет хорошо до тех пор, пока они не вернутся искать этого дурацкого рыжего кота. Хеппи-энд, поцелуй под дождем. Невероятная пошлость! Или вот, например, «Снега Килиманджаро»…
Ее беззаботность и умиляла, и настораживала.
– Господи, о чем ты думаешь… А как же ремонт? Ты все пустила на самотек, не следишь, что там делается?
– Какой такой ремонт? – Она прозрачно посмотрела на Латышева. –
«Странная она, но какая все же славная, – думал, глядя на нее, Латышев. – Однако ведь сколько денег надо, чтобы и евроремонт, и так вот жить в гостинице…» Погруженный в свои мысли, он почти не слушал ее болтовню. Девушка заметила это, ладошкой провела перед глазами Латышева.
– Не думай много, морщины будут. Все просто. Я ведь квартиру продала, в которой мы с бабушкой жили. А квартира была в центре, на Староневском. А купила недалеко отсюда. Двушку. Ничего себе квартирка. Правда, в ужасном состоянии. А денег и на ремонт, и на гостиницу хватило. И еще немного осталось… На винтаж. – Она раскинула руки и упала в белую, шуршащую, сбитую, точно пена, материю. И осталась лежать в ней, похожая на драгоценный цветок в раскрытой подарочной упаковке. Латышев нащупал ступни девушки, начал потихоньку высвобождать их из ткани, гладить и целовать. Она шевельнулась навстречу его рукам. – Ах, если бы ты знал, как я люблю жить в гостинице… Я только догадывалась раньше, как мне это нравится. Отстраненный, праздничный уют, не требующий твоего участия, никакого быта… – Она окончательно выпросталась из тафты, подставляя себя губам Латышева. – Восхитительно… А тут еще гостиница в твоем собственном городе. Ты живешь и гостишь одновременно… – Дыхание у нее начало сбиваться. – Ты вроде и здесь, а вроде и не здесь. Можно вообразить себя иностранкой. Или существом из соседнего измерения. Вроде ты есть, а вроде и нет тебя… И такая свобода от всего… – Латышев задел губами нежную корочку, наросшую на ушибленном колене. – Ах! – Девушка вздрогнула и закрыла глаза.
Латышев провел ладонью по внутренней теплой стороне ее бедра. Увидел желто-лиловый подтек.
– Какой синячище. Это я. Как слон в посудной лавке.
Девушка встрепенулась, взяла руку Латышева, потянула выше. Он промычал что-то, судорожно ткнулся головой ей в живот. И тут у него снова заныло под левой лопаткой. Латышев задержал дыхание, осторожно лег на спину. Прислушался к боли. «Этого еще не хватало. А потом скажут: „Окочурился на молодой любовнице“. Смех и слезы. Вот это будет действительно пошло. Уж лучше как в американском кино, счастливый финал».
– Почему ты остановился? Почему?
Девушка стала нетерпеливо тормошить Латышева, потом обняла его за плечи, потянула к себе.
– Смотри мне в глаза. Смотри не отрываясь. Вот так. Все будет хорошо.
Лицо ее сделалось сосредоточенным и бледным. Глядя прямо в глаза Латышеву, все теснее прижимаясь к нему, она говорила и говорила слова, которые делали смешным всякое благоразумие. И Латышев перестал думать о своей боли.
Вечером они смотрели очередную мелодраму. Девушка облачилась в его белую сорочку, закатала по локоть рукава и теперь сидела по-турецки на полу, косилась то на экран, то на Латышева, то на их общее отражение в зеркальной дверце шкафа и, кажется, воображала себя героиней фильма, сценарий которого создавала сама прямо на ходу.