Virgo Regina

Ахэнне

При каждом шаге где-то под кожей подпрыгивала боль. Нет уж, пока Доминик не готов спасаться или принимать новую порцию 'развлечений'…

К техникам? Они всегда заняты механизмами, им плевать, если он тихонько посидит где-нибудь в уголке. Ничего не тронет, может, поспит часок-другой.

Но техники недолюбливают чужаков. 'Третьесортных' — пожалуй, менее чем 'элитников', и все-таки выгонят… Еще и затрещину отвесят. Жаль, что Камилл ушел из ангара…

Соваться на верхние уровни, где элитники и сама госпожа…. О таком Доминик и не

мечтал. Вообще-то доводилось выполнять какую-то работу и наверху, кажется, начищать ботинки одному из самцов госпожи. По ошибке, не иначе. Привилегии работать наверху не каждый 'третьесортник' добивается.

Уж точно не он.

Ничтожество, вот именно.

Доминику так часто говорили это, швыряли вместе с плевком резкое, будто удар хлыстом, слово, что он и сам не воспринимал себя иначе.

Ничтожество.

Он озирался по сторонам, выбирая, куда же идти. Злая ирония: дворец госпожи размерами с хороший космический корабль, а спрятаться негде.

Невезучее ничтожество, мысленно уточнил Доминик. Без злости или жалости к себе. Обреченное спокойствие — еще одна универсальная эмоция, кажется, их немного. Обида и страдание — роскошь, непозволительная для…

Да-да, понятно, и все-таки, куда идти?

Статус госпожи обязывает ее держать не менее тысячи рабов; далеко не каждому находится дело.

Сон разума рождает чудовищ, тоскливое безделье — жестокость.

Правда, порой о нем не вспоминают неделями, но сегодня… а еще вчера, позавчера… плохой день. Плохие времена.

Потрескивали лампочки, отчего полутемный коридор-туннель казался обитаемым. Кем-то вроде мифологических чудищ, исполинских змеев и живых мертвецов. Доминик невольно ускорял шаг, оглядывался.

В чудовищ он не верил, зато верил в любителей сыграть в кошки-мышки с одним лузером. У 'кошек' и ноги длиннее, и бегают лучше, поэтому стоит поскорее найти безопасное место; черт подери, должно же быть хоть одно безопасное место…

Доминик остановился около лифта. Прищурился, рассматривая щиток.

Итак?

Хоть бы просто не заметили.

Лифт медленно пополз вниз к блоку автоматики. Механизированный дворец не обходится без человеческого фактора, около сотни похожих на муравьев-альбиносов рабочих поддерживают функционирование систем.

Внизу его встретил мерный гул, будто внутри гигантского колокола, а еще мигание разноцветных датчиков и мониторов. Полутемное помещение, чем-то похожее на ангар с коридором, только усеянное рычагами, экранами и проводами, как дорогое колье — бриллиантами. Оно внушало смесь страха и уважения.

Пахло горячим железом и чем-то едким. Доминик невольно закрыл ладонью рот и нос, хотелось зажать и уши и глаза… как техники выдерживают это?

Не выдерживают.

Техники редко живут больше тридцати-тридцати пяти лет, а умирают в агонии; разрушенный вибрацией и ядовитыми испарениями организм растекается в лужу, будто кусок мяса после недели на жаре. Характерные белые язвы, напоминающие

грибковые колонии, появляются на коже техников за год-два до смерти.

Камилл никогда не снимает комбинезона с длинными рукавами, вспомнил Доминик. Сглотнул, замедляя шаг и убирая руки от переносицы; запах почти терпим минут через десять. Головная боль вечером обеспечена — не страшно…

Потом он подумал, что предпочел бы прожить пять-семь лет техником, чем… так.

Люди-муравьи сновали, игнорируя Доминика. Он улыбнулся — тем лучше. Облюбовал массивный железный блок, вроде бы менее нашпигованный проводами. Махина в три человеческих роста дергалась как отбойный молоток и соответственно гремела, но это лучшее…

Доминик опасливо покосился на заголенный жгут проводов — бело-синие искры так и шныряли по нему, аккуратно переступил опасное место. Теперь не тронут. Несколько часов покоя, до вечера.

Хорошо.

Ко всему можно привыкнуть. К гулу и вони тоже. Ко всему… кроме боли.

… Но боль вернулась. Всполохом в исцарапанном плече, ярким и пронзительным; Доминику почудилось — удар током, проклятый жгут все-таки поджарил его. Он заорал, срываясь на визг, а обрывки сознания отмечали с печальной бесстрастностью: доигрался. Допрятался. Все заканчивается, верно? Недолго ждать…

'Я еще жив. Странно'.

Он заставил себя распахнуть веки. Он застонал. Лучше бы ток. Наверное.

— Вот ты где, — по слогам протянул вкрадчивый бархатный голос; Доминик почти не слышал слов — ужас и растерянность обрубили восприятие.

— Пожалуйста… не надо, — прохныкал он.

— Вытащите его, — скомандовал владелец голоса. Доминика грубо сцапали за шкирку, точно нашкодившего щенка. Кинули к ногам главного мучителя.

Их не так и много, мучителей. Большинству нет дела.

Но хватает и нескольких.

— Эдвин, прошу тебя, не надо…снова… — Доминик вжался лицом в прохладный скользкий пол. Пинком его перевернули на спину.

Эдвин. Снова он. Миниатюрное создание, похожее скорее на произведение скульптора, чем на живого человека. Смуглая кожа, длинные роскошные волосы и обсидианового цвета глаза. Казалось, Эдвин достоин зваться 'элитником', никак не 'третьесортным'.

Он ведь так красив, отмечал Доминик невольно, и к страху — привычному, точно мигрень, присоединялось преклонение. Жертва обожествляет хищника. Недаром, вся колония обожествляет и страшится Королеву…

Кощунственные мысли. Ужас разбивает рамки приличий.

Эдвин наклонился к своей добыче:

— Я, кажется, не разрешал тебе уходить. Ты сбежал. Ты знаешь, что за это полагается?

Да, да. Доминик знает. Снова боль и унижение, но ко-всему-можно-привыкнуть-кроме…

— Пожалуйста, — хнычет он. Готов целовать ботинки Эдвина. Готов на все. — Не делай мне больно… прошу тебя, не…

— Вот как? — зубы хищника, неестественно белые на фоне бронзовой кожи.

Да. Именно так. Оставьте меня в покое.