Виртуоз боевой стали
Шрифт:
Нору было безразлично, кто там устроился в его комнатушке. Он принял из рук дядюшки Лима мерцающую лампадку, пожелал хозяину мирной ночи и отправился спать.
Как ни мечталось парню поскорее забраться под одеяло, а все-таки силен был соблазн прокрасться к Рюни – только на миг, только поглядеть на спящую девушку. Однако он сумел удержаться, пройти мимо заманчивой двери. Не ровен час, Сатимэ прекратит возиться на кухне (ему, небось, тоже в постель хочется), выйдет, заметит – что подумает? Особенно после недавнего разговора…
Поглощенный борьбой с искушением, Нор не слишком следил, куда
Коптящий фитиль лампадки давал не слишком-то много света, но лицо нового охранника дядюшки Лима различалось весьма явственно. И оказался этот новый охранник не кем иным, как Задумчивым Крабом Крело – единственным соседом Нора по школьной Келье Второго года.
Несколько мгновений они молча таращились друг на друга. Потом Нор, справившись с изумлением, нагнулся за опрокинутым стулом, а Крело окончательно уверился, что причиной пробуждения был не грабительский налет и, значит, можно оставить в покое рукоять спрятанного под подушкой кинжала.
– А я думал, будто ты в Школе! – Нор улыбнулся бывшему соученику. – А ты, оказывается, здесь… Почему?
Крело тоже улыбнулся, но как-то вяло.
– Из-за тебя, – хрипло сказал он. – Решили, что я тоже способен… В общем, что ненадежный. Учитель у нас с тобой один был – поэтому…
Нор вытаращил глаза:
– Так ведь он всех первогодков наставлял! Что ж это, начальство школьное вконец умом обносилось?!
– Да я, в общем, сам виноват. Сказал Поксэ, что из него Учитель, как из собачьего хвоста молоток. Он, стало быть, запомнил и сквитался, не побрезговал.
Крело заворочался, спустил на пол босые ноги. Нор сел рядом, неловко пряча за спиной увечную руку. Спать расхотелось. Многовато неожиданностей навалилось на парня, да и Задумчивый Краб показался странным. То ли не слишком рад встрече, то ли вину какую-то за собой знает.
– Там, возле Прорвы, это я тебя… Ну, по голове… – вдруг выговорил Крело, и Нор облегченно вздохнул: вот почему школьный приятель в глаза глянуть боится!
А Крело продолжал:
– Рюни твоя, когда до Каменных Ворот добралась, такого Учителю в уши натолкала… Что, дескать, вместо тебя хочет родине послужить, что хочет такой стать, какой была Карранская Отроковица. Старик аж носом пошмыгивал, слушая. Ну и добилась… Учил он ее, разрешение на сталь выпросил… Когда она удрала, мы с ним не сразу догадались, а потом погнались, да поздно. Решили вблизи Прорвы ждать: может, думаем, опамятует, вернется? Ну, стало быть, и дождались… Ты прости за удар. Узнать-то тебя узнали, но замыслы Ветров только им же одним и ведомы – может, какой-нибудь бес тобою прикинулся… Может, ты ее не спасать несешь, а место ищешь, где б пообедать? Вот… Потом торопились дотащить вас в гарнизон, к лекарю. А пока лекарь хлопотал, кто-то успел известить орденского надзирателя. Ну и сам понимаешь…
Он запнулся, искоса глянул на молчаливого Нора, потом спросил с неожиданной тоской в голосе:
– Скажи,
Вопрос как-то неприятно резанул слух, тон соученика был нехорош, поэтому Нор лишь плечом дернул вместо ответа. Да и что мог сказать изувеченный парень, отпущенный на волю сперва Прорвой, а после – Орденом? Что сам не понимает своей судьбы?
На следующий день Нору не пришлось изнуряться работой. Во-первых, он проспал. То ли почтенный Лим не смог добудиться своего вновь объявившегося работника, то ли, жалея, не стал и пробовать – во всяком случае, когда парень подхватился с постели, за окном уже налилось светом позднее утро.
Крело, конечно, давным-давно занимался делами, комната Рюни была пуста, и весь жилой этаж будто вымер. Только в маленькой хозяйской кухоньке еще возилась госпожа Сатимэ. Заметив Нора, она тут же сунула ему ячменный хлебец и копченую треску (эта самая треска до безобразия походила на нее сухостью, худобой и застывшим на криворотой морде выражением тоскливого скептицизма).
– Молоко на столе, – буркнула хозяйка. – Хочешь – подогрей, а не хочешь, так и не надо. Поевши, ступай вниз, к Лиму, он тебе поручение хочет дать.
Она поторопилась окончить свою возню и уйти – ее явно пугала левая рука парня. Впрочем, его это не обидело. Все недостатки госпожи Сатимэ, по мнению Нора, искупались тем, что она произвела на свет свою дочь.
Треска, хлебец и ковш молока не способны надолго задержать хорошо выспавшегося подростка. Тем более, когда рядом никого нет, а значит, можно пренебречь всякими церемонными условностями (именно к этой категории причислил Нор глупое требование Свода Приличий не набивать полный рот, не чавкать и есть сидя). Так что в общий зал парень спустился прежде, чем успел дожевать.
Зал не был полон, но и не пустовал – для такого времени посетителей собралось довольно много. Публика выглядела прилично (не то что вечерняя шантрапа), все спешили, и у сновавшей между столиками Рюни не было ни единого свободного мига.
Да, Рюни сновала между столиками, причем весьма шустро – с первого взгляда Нору показалось, будто она похудела (правда, «похудела» обычно говорят о полненьких, а к Рюни больше подошло бы слово «отощала»). И еще показалось Нору, что девушка очень бледна; что лоб ее повязан широкой узорной лентой вовсе не красоты ради. Но даже если почтеннейший Лим принимал желаемое за истину, когда утверждал, будто дочка его поправилась, то все равно удержать в постели эту самую дочку не под силу и Всемогущим.
Нор не успел подойти к ней. Девушка заметила его, улыбнулась издали, даже рукой помахала, но и не более того. В общем, это понятно: работы много, делать ее нужно быстро; нужно удерживать в уме, кому что и сколько с кого… Сатимэ, конечно, как обычно, старался сам везде успеть, только ведь вдвоем всегда получается лучше, чем в одиночку. Так что Рюни совершенно правильно поступает – отвлекаться ей сейчас не нужно. А вот Нор на ее месте поступил бы неправильно… Но, может, почтеннейший кабатчик не только его, а и дочку свою уговорил дожидаться шестнадцатилетия? Или она стесняется подойти и заговорить с одноруким парнем?