Виртуоз боевой стали
Шрифт:
Откровенный разговор пришлось отложить – не затевать же выяснение отношений в присутствии родителей Рюни и вовсе посторонних людей! А тут еще, как на грех, Нора одолела внезапная сонливость – сказались-таки усталость, боль и всевозможные переживания. Последнее, что запомнилось парню, – это лекарские наставления, адресованные, очевидно, Круну и Сатимэ: «Несите в постель. И ни в коем случае не беспокоить, слышите?»
Сколько времени прошло, прежде чем он очнулся? Тогда был полдень, сейчас – вечер, но не следующего ли дня? Бесово врачевание могло уложить в постель и на двое суток, и на трое… Ладно, хватит валяться!
Нор
Сумерки – штука обманчивая. Мертвая тишина в распивочном зале, многочисленные запоры на дверях, ведущих во внутренний дворик… Или произошло что-то небывалое, или сейчас не вечер, а глубокая ночь. Последняя из догадок больше походила на правду: в случае какого-нибудь несчастья коридоры и лестницы вряд ли были бы так безлюдны. Ладно, к чему эти гадания на рыбьей печенке? Похоже, не похоже… Открой дверь да глянь. Все равно ведь выходить собрался.
Снаружи действительно была ночь – прозрачная, на удивление светлая. Квадратик, вырезанный из неба глухими стенами, кишел звездами, но глянувший вверх Нор поначалу их не заметил. Парня ослепила луна, напоминавшая иззубренный в схватках, но вновь начищенный и отполированный гвардейский бронзовый щит. А рядом с огромным лунным диском сияли еще два, поменьше и поровнее, – точь-в-точь новенькие монетки, только что без вычеканенных адмиральских девизов.
Вот это да! Ночь Крабьего Оцепенения… Всего лишь раз в году полная луна и оба Крабьих Фонарика одновременно появляются в небе, и уж совсем редко такая ночь бывает безоблачной. Когда подобная редкость все же случается, берега темнеют от скопищ выбравшихся из моря крабов. Легиарды многоногих тварей коченеют в недоступном пониманию столбняке, созерцая диковинную небесную иллюминацию. Их можно спокойно брать руками, можно сгребать лопатами или есть живьем – ни один даже не шевельнется. Беспомощностью крабов вовсю пользуются птицы и всяческое зверье, но люди опасаются даже случайно наступить на них. Причинить крабу вред в Ночь Оцепенения – верный способ накликать на себя скорые бедствия. Это куда хуже, чем сметать пыль собачьим хвостом или прикоснуться к уху нищего в полдень. А еще говорят, что если, глядя на луну и фонарики, загадать свое самое сокровенное желание, то оно непременно сбудется. Только сперва нужно сказать какие-то чародейственные слова…
– Крабы ждут на берегу, ждут всю ночь; просят вас меня услышать, помочь; если вас моя не тронет беда, крабам с места не сойти никогда!
Это было сказано где-то очень близко, невнятной скороговоркой, а потом тот же голос (то ли девичий, то ли детский) забормотал что-то неразборчивое. Через несколько мгновений после того, как смолк захлебывающийся шепот, хрипловатый юношеский басок спросил тоскливо:
– Думаешь,
– Да…
И стало тихо, только время от времени кто-то вздыхал – безрадостно так, протяжно.
Нор огляделся, но ничего не увидел. Странно. Светло почти как днем, и прятаться тут вроде бы негде. Только вспучившийся посреди двора невысокий сруб ледника может служить каким-то подобием укрытия… Ну да, так и есть. Что-то шевельнулось над дальней стеной сруба и тут же исчезло. Похоже, будто приподнял голову человек, сидящий под этой самой стеной прямо на земле. А еще похоже, что он там сидит не один. Наверное, кто-то из слуг дядюшки Сатимэ жертвует сном ради душевной беседы. И правильно – в такую ночь спать грешно.
Стараясь не вспугнуть печальную парочку, Нор прокрался вдоль заваленной дровами стены к интересовавшему его чуланчику (хвала Ветрам, двери почти не скрипели – ни та, в которую вышел, ни та, в которую вошел).
Он уже возвращался, когда первый голос – конечно же, девичий, а не детский – сказал:
– Он не осудит, поймет.
Короткое молчание, и вновь тот же голос:
– Обязательно поймет. Я знаю Нора: он не захочет себе счастья ценой моего. Он добрый, хороший.
Ого! Разговор-то, оказывается, интересный! Парень замер, боясь дышать. Приятно, конечно, когда называют хорошим и добрым, но не худо бы узнать, за что ты так назван и кем. Хотя «кем» – это уже, кажется, ясно…
– Ни тебе, ни мне он никогда не делал зла – только наоборот, – мрачно произнес сиплый басок, и Нор едва не вскрикнул, узнав голос своего соседа по школьной келье. – А я… Зря они не пустили меня с переселенцами! Ты бы опять привыкла… к нему, как раньше.
– Перестань! Я так не хочу, не хочу привыкать! Он сам не захочет, если по привычке!
Девушка говорила почти зло, срываясь на вскрики, и понявший все до конца Нор бросился прочь от этих узнанных голосов, от того страшного, непоправимого, что сулил ему подслушанный разговор.
Он опомнился уже у себя в комнате. Собственно, «опомнился» – неудачное слово. Опомниться Нору предстояло очень не скоро, если предстояло вообще. Он бродил из угла в угол, пиная скудную мебель, давясь отчаянием и мутной злобой невесть на кого и за что. Злиться действительно было не на кого; разве что на самого себя, да и то поздно, а значит – глупо. Все. Отчалила лодочка. Отчалила, не вернется. Можно колотиться мордой об стенку, можно убить кого-нибудь, спалить дом – что угодно можно натворить, и только одно не получится: исправить. Отчалила лодочка. Не вернешь.
Злоба сменилась стыдом, потому что все-таки не удалось отвертеться от никчемных мыслишек: «С двумя руками небось был хорош, двурукого небось привечала… А как только…» (Несправедливо же, подло! Ни при чем здесь увечье твое, дурень ты!) «Я ради нее… А она…» (А что она? Кто за тобой в Прорву полез? И это после того, как ты ее на свою поганую Школу сменял. Ну, чего молчишь?! Ведь сменял же!) «Крело-то, Крело! Еще другом назывался, песья отрыжка… Воспользовался мигом, отнял, украл…» (Да не он украл – ты, идиот, пробросался! За что его такими словами?! За то, что ради твоего драгоценного спокойствия хотел на Ниргу сбежать? Хвала Всемогущим, кто-то удержал дурака… И ты же его еще и ругаешь! Сам ты хуже собаки – та хоть хвостом вилять умеет, а ты только облаивать да кусаться!)