Витч
Шрифт:
— Сублимация выходила, однако, довольно резкой.
— Немного насильственной. Согласен. Но я всего лишь пытался рушить стереотипы и сложившуюся вокруг меня норму. Она — абсолютное зло. Иногда я перегибал палку, каюсь. Впрочем, самое большое зло — это даже не сама норма, это те, кто пользуются ею для достижения своих личных целей. Они — одни из главных пожирателей реальности и производителей серости. Они ее спонсоры. Эти люди — самые страшные.
— А посмотреть на яркого носителя ВИТЧ можно? — с усмешкой спросил Максим.
— Яркие представители серости — это уже смешно, — ответно усмехнулся Блюменцвейг. — А они бывают разными. Есть носители,
Блюменцвейг закурил какую-то едкую папиросу и посмотрел Максиму в глаза.
— Думаешь, я спятил?
— Да нет, — сказал Максим, невольно опустив глаза, хотя очень хотелось сказать «да».
— Вижу, что думаешь, — усмехнулся Блюменцвейг. — Впрочем, не суть.
«А что ж тогда суть?» — подумал Максим, но вслух спросил:
— И кто же виноват в этом ВИТЧе твоем?
— Как кто? А с чего гниет рыба? С головы. Значит, что? Значит, мы и виноваты.
— И я?!
— И ты. Потому что все мы толкуем об одном, высоком и жертвенном, а запусти нас в «комнату желаний», выяснится, что все мы хотим просто забраться на уютный диван и не рыпаться. Образно выражаясь.
— А что в этом плохого?
— Не знаю. Может, и ничего. Просто мы сами находим тысячи оправданий своему нежеланию делать то, ради чего мы сюда явились. Вот где истоки ВИТЧа. А еще хуже — когда мы прячемся от реальности, позволяя ВИТЧу захватывать новые территории. А потом сами же первые и скулим.
На этих словах Блюменцвейг закашлялся дымом от собственной папиросы и стал махать рукой, разгоняя сизое облако, качающееся в лучах заходящего солнца.
— Если хочешь, и тебя возьму в эксперты, — сказал он, откашлявшись.
— По старой дружбе, что ли?
— Упаси бог. У меня ж тут не семейный бизнес.
И, рассмеявшись, добавил:
— Впрочем, учитывая, что у меня не осталось ни одного мало-мальского родственника, то, пожалуй, что и семейный. Ха-ха. Нет, просто в качестве образованного эксперта.
— Спасибо, я подумаю, — вежливо ответил Максим.
— Ну и славно.
Блюменцвейг, крякнув, встал из-за стола.
— Выпить не хочешь?
— Нельзя, — развел руками Максим. — Иначе похмеляться буду на том свете.
Блюменцвейг ничего не сказал. Только откинул штору и величаво посмотрел в окно. С восьмого этажа открывался неплохой вид на спальный район Москвы.
— Посмотри на этот город, — медленно сказал Блюменцвейг, окидывая взглядом открывшуюся панораму, как полководец — поле будущей битвы. — Он расцвечен иллюминацией и рекламными щитами, а на самом деле он сер. Он сер, сэр…
После этого в воздухе повисла какая-то удушливая пауза, и Максим подумал, что, кажется, пора уходить.
XIII
Первые несколько месяцев в Привольске-218 пролетели как один день. Поэты и писатели обустраивали свои гнезда и работали на химкомбинате. Потом химкомбинат стал хиреть. Настоящих химиков, которые руководили работой завода, куда-то перевели, а привольчане постепенно перешли на работы по распределению: кто кассиром, кто продавцом, кто строителем. Но самое главное — это творчество. Творчеству они отдавали все свободное время. Тисецкий наконец получил в распоряжение компактный печатный станок и с головой ушел в издание «Правды-218», набрав редколлегию из опытных журналистов, включая переводчика Файзуллина и критика Миркина. Правда, Миркин довольно быстро покинул газету,
— Да! — крикнул Кручинин.
— Разрешите доложить, товарищ майор, — возникло в двери веснушчатое лицо лейтенанта.
Кручинин приподнял голову.
— Докладывай.
Лейтенант вошел как-то боком, и майор не сразу заметил, что у того в руках тяжелый полиэтиленовый пакет.
— Это что еще? — спросил Кручинин.
— Жалобы, товарищ майор. Идут и идут.
Сначала Кручинин даже не очень понял, что происходит.
— Какие жалобы? Куда идут?
— Мне идут.
— А кто жалуется? И на кого?
— А пес их разберет.
Чуев крякнул и приподнял пухлый полиэтиленовый пакет. После чего шмякнул его прямо на стол майору.
Кручинин почесал затылок и запустил руку в пакет. Вытащил наугад первый листок. Развернул и прочитал вслух:
— Спешу доложить, что писатель Ревякин мало того что разводит на дому собак (не для продажи ли?), так еще и пишет антисоветский роман. Прошу принять меры.
Ниже стояло число и подпись: Доброжелатель.
— Здрасти-посрамши, — чертыхнулся майор. — Там что, все такое?
— Да почти все. Иногда, правда, и не анонимные.
— А откуда у Ревякина собаки?
— Щенков подобрал где-то, вот они и подрастают. Вы извините, товарищ майор, но тут к вам целая очередь выстроилась.
— Какая, к черту, очередь?
— Ну, это… Жителей. Хотят к вам на прием.
— А ты их не можешь принять, что ли?
— А ко мне не хотят. Хотят к главному, то есть к вам. Я их уже неделю мариную.
— А что ж раньше молчал?
— Так вы просили вас не беспокоить по пустякам, я думал, что у них терпение лопнет и они со мной будут говорить. Но они ни в какую. И потом, вон какой пакетище накопился.
— А что они хотят-то?
— А кто их знает. Вот Ледяхин с утра ошивается в приемной. Куперман там же. Критик этот… Миркин, кажется.
— Бляха-муха. Ну, зови, кто там первый.
Лейтенант исчез, а майор принялся вытаскивать записки из пакета. Чтение, надо сказать, было утомительным. Хотя встречались и перлы.