Витч
Шрифт:
— Но есть же и ремесла, — возразил Максим, чувствуя, что втянулся в дискуссию по самые уши, хотя совершенно не понимает, зачем ему это все. — В них тоже не всегда главенствуют цифры.
— А применимо ли понятие таланта в ремеслах? Нет, в метафорическом смысле — конечно, но… мы же прекрасно понимаем, что «талантливый дворник» или «бездарный водитель» звучит глупо. Мы скорее скажем «хороший дворник» или «плохой водитель».
— Но мы так же говорим и о писателе, например, — парировал Максим. — Плохой писатель, хороший писатель.
— Конечно. Но, по совести говоря, плохой дворник и бездарный писатель — понятия неравнозначные.
Талант является прежде всего атрибутом интеллигенции. И эта инверсия и есть иммунитет. Если хочешь, иммунитет общества. А норма, которая наступает на нас, — это агрессивная среда, как кислота или, скажем, группа болезней: грипп какой-нибудь, ветрянка, что-нибудь инфекционное. То, с чем в принципе может справиться любой здоровый организм. Но, подчеркиваю, здоровый. На данный момент общество наше не шибко здорово.
— Но что ж плохого в наличии нормы? — возразил Максим. — Норма всегда была. Невозможно поднять всех жителей планеты на культурный уровень какого-то там философа. Да и нужно ли это?
— Проблема в том, что норма — не константа. Она движется, меняется. И сама по себе способна то поднимать, так сказать, интеллектуальную планку потребностей общества, то ее опускать. Как отлив и прилив. Но то, что мы имеем сейчас, в наше время, это уже даже не отлив и вообще не планка. Это плинтус, извините за грубость. И эта плинтусная норма…
— Norma plintus, — пошутил Максим.
— И эта норма, — продолжил Блюменцвейг, пропустив шутку мимо ушей, — как и любая норма, производит свои ценности, то есть свои стандарты существования. Талант — единственное, что в состоянии сопротивляться надвигающейся норме. Именно он дает альтернативную, а часто и объективную оценку этой норме, заставляя сомневаться в ее абсолютной правоте. Сама по себе норма не так уж страшна. Хотя в наше время она превратилась в надувание мыльных пузырей. То есть некие пустоты, которые только талант в состоянии заполнять смыслами. В общем, как я уже сказал, талант — это иммунитет.
— И в чем же заключается твоя идея? — спросил Максим, начиная теряться в этом потоке измышлений Блюменцвейга.
— Я бы хотел создать учреждение, которое будет диагностировать это заболевание. Так сказать, определять его степень.
«Да, похоже, это тебя самого надо диагностировать», — подумал Максим и невольно покосился на дверь — успеет ли он добежать до нее, если Блюменцвейг вдруг поведет себя неадекватно. Пожалуй, что успеет.
— И каким же образом ты это собираешься диагностировать? — спросил он вслух.
— Очень просто. Мы будем брать анализы…
Тут Блюменцвейг заметил растерянность на лице Максима и рассмеялся.
— Прости, это я их так называю. А по сути, мы просто берем произведение искусства, а еще лучше — несколько произведений искусства автора и подвергаем их тщательному анализу.
— Оценивать будете, что ли? — недоуменно спросил Максим.
— Можно сказать и так. Для этого у нас будет огромный штат профессиональных сотрудников по тем или иным видам искусства. Многие из которых будут отобраны лично
— Но это же, прости, тоже субъективно. И потом, я думал, что истинную оценку дает только время.
— Ну, во-первых, мы не будем претендовать на истину в последней инстанции. Во-вторых, время, извини, тоже часто ошибается. Или ты хочешь сказать, что все труды гениальных авторов до нас дошли и были по заслугам оценены? А довольно средние произведения не становились хитами на все времена? Увы и ах! С этой точки зрения время тоже, знаешь ли, довольно субъективно. А в-третьих, оценка степени таланта не есть наша приоритетная задача. Есть авторы средние, есть выдающиеся, есть обладающие крайне скромными талантами. Но нас интересует только серость. ВИТЧ. А это разные вещи.
— И что, авторы будут сами приносить вам свои произведения?
— Будут! — уверенно шлепнул ладонью по столу Блюменцвейг, и Максим снова испуганно покосился на дверь. — Скорее всего мы будем работать в конвейерном режиме. Диагностика — процесс сложный. Мы не будем выносить оценок типа «вам пять, Сидоров, садитесь». Мы постараемся оценивать произведение с точки зрения оригинальности мышления, новизны воплощения, возможного влияния на общий культур-но-творческий процесс, ломания стереотипов, в общем, с точки зрения… таланта. Но основная наша задача — это выявить серость и предостеречь от нее автора, а возможно, и общественность. Как ни странно, даже самый распоследний творец рано или поздно хочет услышать более глубокую и адекватную оценку своему творчеству, чем комплименты от случайной домохозяйки, фальшивую похвалу от друзей или просто ругань на заборе или в Интернете.
— И какие же способы лечения ты собираешься предложить? — усмехнулся Максим.
— Увы, — развел руками Блюменцвейг. — Мы будем заниматься диагностикой. Лечение вне нашей компетенции. ВИТЧ как ВИЧ. Болезнь неизлечима, но поддается сдерживанию.
Максим невольно рассмеялся.
— Что-то я сильно сомневаюсь, что твои пациенты, услышав диагноз, бросят заниматься творчеством.
— Конечно, нет. Это вообще не наша прерогатива. Но у меня в команде будут работать опытные психологи. Во-первых, диагноз будет составляться под их руководством. Он — не сухая выкладка. Это индивидуально подобранные слова. Так, чтобы заронить в душу автора определенные сомнения в качестве сотворенного им произведения. Во-вторых, анализы — это лишь первая часть обследования. Вторая — это работа с психологами напрямую. То есть обсуждение диагноза с пациентом. Именно там психологи и попытаются воздействовать на пациента…
Тут Блюменцвейг запнулся и быстро скомкал свой монолог.
— Впрочем, ты прав. Занятие это не из простых. И я не очень верю в эффективность лечения.
— Судишь по собственному опыту?
— В смысле? — удивился Блюменцвейг.
— Видишь ли, твое бурное прошлое наводит на мысль, что ты и сам с чем-то боролся.
Блюменцвейг заметно напрягся, но заставил себя улыбнуться.
— Есть немного. Я боролся со своим ВИТЧем. Правда, в разных сферах.