Вивальди
Шрифт:
— У меня есть… одна девчушка, лет двенадцати, так вот она мне сказала, очень долго думала, и сказала, что это Вивальди проснулся и мстит скверным исполнителям за то, что коверкают его музыку.
Сагдулаев удовлетворенно кивнул:
— Вот это я понимаю — версия.
По дороге домой я зашел проверить — не объявился ли Ипполит Игнатьевич. Не объявился.
Вечером позвонила Василиса.
Интересная в разных смыслах, тридцатипятилетняя, примерно, женщина, очень образованная. Конечно, со своей какой-то предысторией, слава Богу оставшейся мне практически неизвестной. Мы познакомились с нею во время одной странной поездки года три назад. Нет, уже четыре. Я тогда в очередной раз как-то повис в безвоздушном пространстве.
Дело было в Арзамасе.
Я тогда решил вернуться к серьезным делам, раз рухнули проекты трудового обогащения, я имею в виду издательство наше несчастное «Серебряные веки». Собирались сорить Северянином и Кузминым на книжных развалах, а кончилось все буклетами, меню да пригласительными билетами на дрянные перформансы.
Нет, сказал я себе в очередной раз, все же было у меня за спиной и кое-какое краеведение, и культурологические порывы, отчего же не одуматься!
Стал обзванивать знакомых — нет ли какого-нибудь приличного, но денежного дела, например, написать очерк о прииске, или колбасном заводе; если какой-нибудь солидный монастырь нуждается в продвижении на московские печатные арены — я тоже готов. Иные из знакомых обрабатывали мемуары состоятельных егерей или пивоваров, тоже работа. Сейчас все кинулись отращивать себе прошлое. Мне помогли в журнале «Снасть», в сфере его интересов были в основном рыбалка и охота. Редактор некоторое время ковырялся карандашом в ухе, я даже отвернулся, мне не хотелось думать, что он оттуда добывает для меня идею. Он предложил мне съездить в Арзамас. Одна новенькая фирма из тех краев задумала выйти на столичный рынок с идеей «настоящего рождественского гуся». Я должен написать очерк — «Гусиные сапоги». Дело в том, что по легенде, в старину из арзамасских краев гусей гнали стадами до Питера, и им это было не в тягость, потому что от густой местной грязи у них на лапах образовывалась керамическая обувь. Заведомая чепуха, но деньги предлагались хорошие. Я поехал. И уже там на месте как-то пересекся с делегацией московских историков, прибывших на Никоновские чтения. Выпили вечером в буфете гостиницы, сошлись. Оказались отличные ребята. А утром я на правах нового друга потащился на заседание в местный пединститут. Там такие были борения. Оказалось, что до сих пор с Расколом все так неясно. И Никона некоторые считают выдающимся государственником, а другие — исчадием ада. Причем чувствовалось, что местные, арзамасские, несмотря на хозяйскую обязанность угождать гостям, стояли против москвичей каким-то невидимым фронтом. И москвичи, чувствуя сопротивление, немного мямлили, жались, одна только девушка Василиса рубила с плеча, выступала от чистого научного сердца.
Вечером, в специальном институтском зале сели за стол. Пили. Тут же стояло пианино, затеялись песни. Хорошие, душевные — «Вот кто-то с горочки спустился» и тому подобное. Много говорилось, что провинция — это не Москва, она лучше, она поет душевнее и хранит что-то такое, что в Москве разбазарили, расторговали, и мелодий нет после Свиридова, с чем я был согласен, хотя про себя думал, что не все в этой правде правда. В какой-то момент я оглянулся на оставленный стол. И увидел жутковатое зрелище. Кандидат наук Василиса сидела на дальнем краю, а к ней с двух сторон клонились бороды шести или восьми суровых арзамасских знатоков. Василиса бойко и твердо отвечала во все стороны, но было понятно, что ей не совсем по себе.
Я пришел на помощь. Сел рядом. Мгновенно разобрался в ситуации: наивная никонианка отбивалась от самых натуральных, хотя и ученых староверов. Это были не современные люди, а просто Аввакумовы кумовья. Они так сверкали глазами, что можно было подумать — только мысль о возможном привлечении к ответственности мешает им обойтись с ней по своему желанию.
Образование у меня незаконченное химическое и заочное журналистское — значит, никакого образования, но я собрал ошметки знаний, прибавил немного цинизма и юмора, и тремя этими плетками
В этот вечер я был за свое речевое рыцарство вознагражден. Тут дело было именно в этом, в благодарности спасителю. Разумеется, ни мои интеллектуальные способности, ни мои внешние данные были ни при чем. Никонианка оказалась в моей койке не ввиду пошлой какой-нибудь эмансипированности. Скорей, она была даже не развита в этой части, и многого стыдилась. Ей и правда понравился мой поступок. Интерес усугубился тем, что я честно признался — все случившееся для меня удивительный анекдот. Я уже предвкушаю, как буду веселить им своих московских знакомых. Оказывается, не все живут так, как я. Я помню только имя деда и бабки, да и то лишь по материнской линии. А прадед сливается с серыми народными толщами где-то на достолыпинской Украине, и это ни в малейшей степени меня не волнует. Мне даже и детство собственное не вспоминается. Вот будущее — оно интересно. Очень, очень меня занимает — что там впереди!
Юмор же нашей ситуации в том, что вдруг на обычном институтском банкете, самая что ни на есть густая история вырастает из черной чащи бород в натуральную величину и норовит схватить тебя за горло реальными староверскими руками.
В общем, у каждого свой Арзамасский ужас, пошутил я, демонстрируя начитанность.
Она, конечно, завела песню о том, что человек без прошлого, и народ без прошлого — это и не человек, и не народ. Что «былое грядет».
Да, уважаю, уважаю я все это, и Карамзина, и Соловьева, и Минину с Пожарским кланяюсь, не говоря уж про Курскую дугу, но самому мне лично, лень и скучно рыться в архивах, и выращивать карликовые генеалогические дерева.
Василиса решила после той ночи, что она меня спасет от моего же беспамятства. Она раскопает все о моих предках, она заставит меня обернуться и вглядеться. «Падение нравственности начинается в тот момент, когда культ предков заменяется культом потомков».
Про потомков я промолчал. В Москве мы больше не встречались. Только телефонные контакты. Я не скрывал от Василисы, что веду жизнь определенного рода. Она относилась к этому со спокойной иронией. Считала, что переживет все мои мелкие, лишенные исторической перспективы увлечения. И она принесет мне в приданое хорошо исследованную историю моего рода.
В моменты слабости я думал — а вдруг она права? Ведь не страшненькая, даже милая. Со своей жилплощадью. Образованная. Вяжет. Хорошая жена, хороший дом…
— Я получила ответ из Барнаульского архива, не надо бросать трубку, там правда имеется очень интересный поворот.
— Извини, Василиса, мне совсем-совсем не до этого.
— Это не то, что ты думаешь!
— Я вообще не хочу сейчас думать в этом направлении. И не могу. Я устал, лег спать, заболел и ушел. Если считаешь нужным обидеться, обижайся.
Последнюю фразу я не сказал вслух, только подумал, но она ее явно услышала.
— Ладно. Выберем более подходящий момент.
Я с облегчением вытянулся на диване. За окном ветер качал березку, и свет фонаря стоявшего за нею, превратился в безумную азбуку Морзе. Кто-то трагически информированный пытался сообщить мне явно неприятную новость. Все хотят довести до моего сведения какую-то чепуху в последние дни. Вот и Василиса. Надо ей позвонить как-нибудь, нехорошо обижать хорошего человека. Но если позвонишь, она вообразит, что наши «отношения» развиваются.
Нет, никакой истории, и никаких историй сегодня.
Как только я это решил, подал голос подполковник. По-хорошему, надо бы просто послать его, не грубо, так же аккуратно как Василису. Ну, что, что он мне может сделать? Можно ведь просто пойти в ближайшее отделение милиции и накатать какую-нибудь бумагу. Пошлю, но не прямо сейчас. Сейчас нет сил.
— И это все? — спросил он, выслушав мою информацию про автобусный взрыв и воскресшего в воображении Майки Вивальди. Кстати, само предположение Майки его не рассмешило, реакция относилась к скудости добытых сведений по взрыву. Он сказал, что «все это» он узнал сидя в своей камере.