Вивальди
Шрифт:
— Привет.
— А, ты.
Генерал узнал меня сразу, ничуть не удивился звонку, и даже торопливо мной сказанное — поговорить бы — его не спугнуло.
— А приезжай.
И положил трубку. Куда приезжай? Я кинулся снова набирать, но наткнулся на прежнюю глухую стену.
Василиса села на свое место. Я раздраженно тыкал — тыкал пальцем в потные цифры. Опять глухо. Подняв взгляд на хозяйку, увидел, что она все же не удержалась — в глазах у нее заискрился всепонимающий женский взгляд. Мол, суетись, прыгай, улетай, а я ведь все равно лучше всех знаю, что тебе надо. Вот ведь, даже не подозревает, что со мной происходит, а ведет себя так, будто знает.
Визитка!
Как я мог забыть! Рванулся рукой во внутренний карман. Стал выкладывать на чистенькую скатерть затертые бумажки, квитанции, две сторублевых бумажки, ключи, пуговица, пятисотрублевая бумажка…
— Ты хочешь мне заплатить за чай?
Нашел.
— Извини, Вася, видимо я…
— Да я поняла.
— Понимаю, плохо поступаю, поматросил и бросил, — что я, дурак, несу, — Только в другом смысле, конечно.
— Разумеется, езжай, хотя, быть просто перевалочной станцией для тебя немного обидно.
— Прости.
— Езжай. Только, знаешь, ерундой занимаешься. Я имею в виду — сходи ты просто в церковь. К нормальному, обычному батюшке. Никого ты своими «наблюдениями» там не удивишь. Поверь, они такое видели и слышали… Настолько все яснее станет. А потом, скоро Великий пост, это вообще надобно бы все сделать, ты же крещеный.
Да, сказал я себе, как будто делая открытие. Я ведь, блин, действительно крещеный. Баба Доня таскала меня тайком от партийной матери в неизвестную мне церковку. Только, боюсь, не та ли это, что снималась потом в фильме «Вий».
Уже обуваясь в прихожей, я благодарил Василису за хороший совет. А и в самом деле, если уж я весь такой апокалиптический сделался, то куда же еще бежать, как не к спецам по этой проблеме.
Всю дорогу к Пятиплахову я всерьез размышлял над словами Василисы. Да что это я, в самом деле, не русский что ли человек? Не только крещен, и вообще, отношусь с большим уважением. Хочу, чтобы потом, после всего, конечно же отпели. Ничем антиклерикальным не болен. Понимаю, почему громят выставки «Осторожно религия!» И сытые попы меня нисколько не раздражают. Не пойдет нормальный человек душу открывать к худому, хворому, безбородому. Какое к нему доверие, если ему здоровье даже не даровано. И даже когда машут кадилом вокруг «мерседеса» — «освящается колесница сия», не воротит с души. Почему-то я всегда вспоминаю в таких случаях, как в детстве прятал новую игрушку на ночь под подушку. Для владельца «мерседеса» эта процедура вроде второй подушки безопасности. А за то, что куплена «колесница» на взятки, кадило не отвечает.
Но вот что вызывает сомнение — процедура: как подойти, что сказать? Я даже на Пасху одним крестным ходом ограничиваюсь, да и то, как зевака, со стороны. Крещусь, конечно, и «воистину воскресе» кричу, причем с искренней, хотя и с несколько неконкретной, как бы двоюродной радостью. Как будто замечательное событие произошло в семье хороших моих друзей, но все же не в моей. Понятно, что бесы меня крутят, и даже за спиритическим столом меня не опознали как совершенно чужого.
Любимый мой герой — император Константин. Империю крестил, а сам тянул до самого последнего момента, до смертного одра. С крещением отпускаются все грехи, и он хотел, сходя в могилу, разом списать всю грязь, что неизбежно накапливается за профессиональную жизнь любым правителем. И нырнуть на тот свет чистеньким.
И это, конечно, все суетное, бесовское. Голове дано выдумывать, и она старается.
Уже в лифте я понял, что попал в серьезное
Резиденция Пятиплахова напоминала большой номер в дорогой гостинице. Чувствовалось, что это не жилье, хотя все для проживания с удобствами здесь имелись. Диваны, столы, кресла, холодильник замаскированный под гардероб. Бросался в глаза беспорядок, к приему гостей здесь не готовились, или не считали нужным готовиться. Белый, нечистый носок на спинке кресла, мятый синий пиджак на спинке стула, один рукав на клавиатуре компьютера, другой в кармане. Сквозь открытую в другое помещение дверь видна широкая, кое-как заправленная кровать. Рядом с рукавом и клавиатурой почти пустая бутылка «Джека Дэниэлса». Другая, тоже почти пустая, — у ножки стола. Ненавижу американское виски. Я огляделся и, особо не присматриваясь, увидел еще две в разной степени початых бутылки, но это уже был какой-то скотч.
Да, подумал я, представляю себе в каком состоянии хозяин. Стоило ли приезжать? Мне даже показалось, что генеральское убежище чем-то самым важным напоминает туберкулезный схрон Марченко. Эта мысль расстроила меня еще больше, чем опасение нарваться на невменяемого генерала, спрятавшегося от какой-то мощной мысли, за стеной охраны и дорогого алкоголя. Я совершенно ведь не размышлял в этом направлении. Я надеялся на Пятиплахова, и мне не хотелось думать, что он, быть может, тоже кого-нибудь «задавил» и скрывается. Мне было бы приятнее обнаружить, что он настороже, в состоянии полной готовности.
И, кстати, где он? Я уже минуты три как вошел из лифта прямо в эту неблагополучную квартиру, звук открывающихся и закрывающихся створок невозможно было не услышать. Ответом мне был звук воды в ванной. Отворилась в стене ничем не примечательная панель, и передо мною явился генерал в халате.
— Привет, — буркнул он, затягивая пояс на талии. Лицо — опухшее, края бровей опущены больше, чем обычно. Скорее похмелье, чем опьянение.
— Привет, — сказал я, и подумал, что не знаю, как к нему обращаться. Выяснилось ведь, что его зовут не Петя, а как? Достать визитку посмотреть?
— Садись, рассказывай.
Я сел в угол удобного дивана, придерживая на коленях дипломат с «документами».
Он, не глядя на меня, открыл дверцу в стене, достал оттуда два стакана, завернул к столу, взял с него почти допитую бутылку и сел в кресло напротив. Я настолько не хотел пить, что набрался смелости и объявил об этом вслух.
— А мне можно? — усмехнулся он. Кстати, выглядел он совершенно вменяемым, даже собранным, просто очень несвежим. Но количество бутылок говорило не о вчерашнем дне, а как минимум о целой неделе загула. А может, у них тут все так секретно, что даже не впускают горничных.
Он налил в стаканы этого жесткого американского пойла и поднял свой с таким видом, что если я не проглочу угощение, то и слушать меня не будет.
Ладно. Я выпил, стараясь не показывать своего отношения к напитку. Он опять велел — рассказывай! Что ж, я рассказал. Он слушал не перебивая, долго слушал, не выпячивал скептически губы, не ерзал в своем кресле, но и не кивал. Когда я закончил он сразу же, без секундной паузы встал, нашел на подоконнике другую бутылку, снова сделал нам по «дринку», и снова настоял на том, чтобы я выпил. Потом заговорил.