Вивальди
Шрифт:
Влюбленные снова начали страстно целоваться. Девушка делала это самозабвеннее. Зажмурилась, оплела длинными кожаными руками туловище своего гения. Он же глаз не закрывал, и обнимал подругу лишь локтями, оставляя свободными кисти рук.
– ----------
И вот я где-то лечу. Вокруг не полностью черно, но ничего не видно. Хотя я даже не знаю, открыты ли у меня глаза, но точно знаю, что это не имеет никакого значения.
Что с сознанием? Громоздкая метафора с льдиной и поземкой сильно ускромнилась, и теперь отыскать в себе я могу лишь буквально какой-то мазок несчастной прохлады в области потухшего
Страшно? Если только заставить себя задуматься над этим, но это трудно, соскальзываешь мыслью в расслабленное равнодушие. Главное — есть отчетливое ощущение полета, и кажется, вне заостренной скорлупы, в которую я так легкомысленно улегся.
Сам лечу. Куда, не знаю.
Кажется, сейчас начну что-то видеть.
Световой коридор?
Самого себя из-под потолка?
Неполная темнота становится все более не темной.
– ----------
Не прерывая длинного, замедленного поцелуя, молодой человек с удлиненным черепом, удерживал на весу кусок арматуры правой рукой, левой переключал каналы. Экран, занимавший половину площади пульта, работал как обычный телевизор, причем только в режиме передачи новостей бегущими в два этажа строками.
«Заказчики убийства А. Политковской наперегонки дают показания!»
«Борис Гребенщиков признался, что автором песни «Город золотой» является не он, а господин Хвостенко».
«Китайские спортсмены в массовом порядке отказываются от золотых медалей Пекинской Олимпиады, утверждая, что принимали страшные дозы неизвестного допинга».
«Роман Абрамович передает свою яхту дому престарелых моряков в Мурманске».
«Американские солдаты и офицеры согласились вернуть ценности, награбленные в музеях Вавилона».
«Польское правительство выступило с заявлением о том, что признает вину своего государства за гибель 85 тысяч русских солдат из армии Тухачевского в лагерях военнопленных после войны 20 года из-за нечеловеческих условий содержания».
«Приходится признать удивительную вещь: во время взрыва автобуса, набитого деньгами, пострадали только те, кто был виновен в расхищении средств из кассы фирмы «Строим вместе».
«На Старую Площадь, к зданию Администрации президента явился гражданин Белогривов Иван Семенович и потребовал, чтобы у него приняли ксерокс. Старый, уже не работающий прибор. Он утверждает, что это тот самый ксерокс, в коробке из-под которого были вынесены знаменитые 500 тысяч долларов. Гражданин Белогривов тогда вынес сам ксерокс».
«Психотерапевта-маньяка Галухин Г. И. судит суд присяжных в составе которого, по удивительному совпадению, одни только бывшие его пациенты».
«…каждый раз ему удается необъяснимым образом исчезнуть из-под стражи. Все подвергшиеся нападению музыканты рассказывают примерно одно и то же: пожилой человек лет шестидесяти, в странном одеянии набрасывается на них, появившись неизвестно откуда, и крича, скорей всего по-итальянски, пытается прервать исполнение. Вещи, оставленные им в одном из отделений милиции были отданы на исследование: камзол, башмак, — специалистами датируются как относящиеся к середине 18 века. То есть, можно предположить, что перед тем как напасть на музыкантов в подземном переходе, этот человек еще и обворовывает какой-нибудь музей. Самое удивительное, никто не может объяснить куда он исчезает всякий раз из под стражи».
Почему-то именно после этого сообщения молодой человек обрушил свое металлическое орудие на беззащитную поверхность пульта. Полетели
– ----------
И вот: это где я сердешный? Куда меня вынесло? Как это понимать?
Кривая улица, когда-то мощеная булыжником, только теперь больше луж и кусты сухого бурьяна под заборами тут и там. Деревянные домишки из почерневших бревен тускло поблескивают маленькими, сильно скошенными окошками на эту смертельную захолусть. Если присмотреться, и сами домишки вроде как немного заваливаются вправо и влево к себе во дворы, выдавая кривую улочку в неизвестную даль и вверх к серому низкому небу. И вижу я все это снизу, вроде как бы лежа на спине. Будто меня принесли сюда на носилках и положили на землю. И никого нет.
Сзади — толкотня разных звуков, и никак не понять что это, но постепенно, с приближением составляется из всего этого один сложный звук, что-то понятное: телега подъехала с возницею. Храп коня, збруи звяк, покряхтыванье мужичка, скрип ворот.
— Это что ж у тебя, Евсей, за мешки?
— И не спрашивай, кум.
— А я уже спросил.
Тяжкий вздох, шепот: «Прости Господи!»
— Евсей, с них же капает.
— Этот мешок — то наш секретарь, а этот мешок — то баба его. Порубали их сегодня в Зеркалах.
– ----------
— Стреляйте, генерал! Зачем вы тогда его достали?!
Модест Михайлович и медсестры разбежались в стороны и встали спиной к стене. Пятиплахов навел свой пистолет на дверной замок кабинета, и нажал курок. Из пистолета появилось пламя, но беззвучно и вертикально вверх. Зажигалка.
Генерал глупо улыбнулся.
Доктор отступил на несколько шагов от двери, и зажмурившись заорал ни на что не похожим голосом:
— Откройте!!!
Врезался плечом в дверь. Она устояла. Изнутри доносились звуки погрома. Модест Михайлович с рыданием и страданием в голосе крикнул: — Света, открой!
Потом отлип от двери и снова с разбега врубился в нее.
Небольшая круглая беседка с решетчатыми стенами, густо увитыми вьющейся зеленью. Настолько густо, что сквозь них невозможно узнать проходящего мимо человека — видна только его тень. В беседке вкопан одноногий стол, на нем большая бутылка минеральной воды. Справа и слева от стола на деревянных скамейках сидят: генерал Пятиплахов, Петрович, Лолита Обломова и Майка. Между ними в полуразвалившемся, но когда-то породистом плетеном кресле сидит худой, можно даже сказать щуплый человек в сиреневой больничной пижаме с черной, короткой, но неаккуратной бородой. Глаза его глубоко запали в глазницы, и в них угадывается легкое неопасное безумие. На губах то появляется, то исчезает едва заметная улыбка. Он немного похож на Ленина в Горках в 1923 году, и выглядит хозяином, принимающим жалостливую, церемонную депутацию.
Судя по всему, он только что кончил что-то рассказывать.
Майка осторожно погладила его по сиреневому рукаву, и по-взрослому нахмурила брови. Понятно, что она ни за что не вылезла бы сейчас с какой-нибудь безапелляционной репликой.
Петрович выпятил губы и кивнул. Он в хорошей форме, и выглядит даже немного моложе своего старинного друга Жени Печорина, к которому прикатил с товарищеским визитом, захватив и других друзей. Видно, что дела у него идут неплохо, и от этого ему немного неловко.