Вивальди
Шрифт:
Или… я изо всех сил тряхнул головой. У меня появилось нестерпимое желание хотя бы на пару минут прекратить всякое думание. Ибо каша же в голове, раскаленная, но бессмысленная каша.
Итак, когда мы вошли в заведение Модеста, нас там не испугались, и не обрадовались нашему визиту. Проводили в предбанник «сталинского» кабинета, пригласили погрузиться в кожаные кресла и ждать.
Пятиплахов попытался напомнить, кто он такой, секретарь кивнула ему, мол, еще раз рада, но ждать придется.
Готовят группу захвата — сказал я про себя,
— Набивает, собака, себе цену. — Выдохнул генерал, и так мощно, что секретарша, кажется, ощутила на себе особенность его дыхания.
Я оглядывался, ища в обстановке признаки, по которым можно было бы определить наше непосредственное будущее.
Дверь в кабинете главврача приоткрылась. Мы увидели плечо какого-то человека, но большей частью он оставался еще в кабинете, и продолжал туда разговаривать. Затем дверь отворилась шире и выпустила высокого, очень дорого одетого мужчину с очень грустным лицом.
Он прошел мимо нас, мельком глянув, и вдруг кивнул генералу. Тот тоже кивнул, и даже чуть икнул от неожиданности. И тут же уткнулся своим перегаром мне в ухо, сообщая, что это заместитель такого-то министра — говорил так быстро, что я не разобрал какого. У него сынок видимо тут лежит. Сынок непростой — Пятиплахов шумно сглотнул слюну — лидер одного весьма своеобразного молодежного движения. Собрал ненормальных и срывает разные официозные сборища. Одно время это даже кое-кого веселило. Парень с остроумием, не то что этот туповатый и гнусавый Лимонов. А недавно парень рехнулся и сжег дачу отца. Глаза Пятиплахова горели странным воодушевлением, чем-то он был очень порадован в тайных изгибах генеральской души.
— Прошу вас, — сказала секретарша.
Модест Михайлович встретил нас держа у виска трубку телефона и кисло улыбаясь, и было непонятно к чему относится эта улыбка — к нашему визиту или к сообщению телефонному сообщению.
Он меня узнал, но не выразил восторга. Опять господин журналист приехали, и вот генерала сюда привезли и, кажется, пьяненького. Что же мне с вами делать, упорный вы мой?
Мне было неловко, и я даже растерялся. Собирался быть зрителем при сцене бурной атаки большого комитетского чина на оборонительные порядки сомнительного приватного заведения, а буду вынужден сам работать первым номером. Как я не люблю оказываться в таких ситуациях. Что было делать — начал мямлить.
Модест Михайлович усадил нас к своему наркомовскому столу, и, играя выключателем кремлевской лампы, легко, даже небрежно отбивал мои плохо подготовленные наскоки.
— Вашего Ипполита Игнатьевича я выгнал. Старик здоров, как только может быть здоров такой старик. Одно время было у него что-то вроде шоковой реакции, потом он какое-то время пытался нас дурачить, но дурачить нас долгое время, поверьте, невозможно. Потом, он украл телефон у одного нашего сотрудника.
— И вы выгнали больного человека… — попробовал я обострить.
— Повторяю, здоров, здоровее нас. Надо знать породу этих сталинских соколов. Нервы — стальные поволоки, простата, как у гимнаста…
— Он честный человек, он позаимствовал телефон, чтобы сообщить мне…
Доктор
— Давайте оставим это.
— Но вы же знаете его историю. Жена под колесами, непосредственно вслед за этим — два необъяснимых несчастья, Потом — подполковник Марченко.
— И подполковник уже не у нас.
— А где?
— Там, где ему и положено быть — в туберкулезном санатории. А мы здесь по преимуществу заняты нервными недугами.
— И переезд прошел благополучно?
— ? — Доктор меня не понимал.
— Я имею в виду, никакой самосвал не врезался в его машину?
Модест Михайлович насупился. Мне и самому было понятно, что я веду себя странно.
Удивительным было молчание генерала. Пару раз я покосился на него, он сидел набычившись, и прищурившись. Копит силы для неожиданного удара? Но напряжение в нем чувствовалось. Пару раз его правая рука делала резкое непроизвольное движение, будто прихлопывая что-то на зеленом сукне.
— Но тогда вы сами себе противоречите, — продолжал я из последних сил. — У Ипполита Игнатьевича был как раз такой, я бы сказал нервный, психический случай. Зачем его было гнать?
Доктор кивнул. Снял трубку, с извиняющейся улыбкой набрал номер, мучительно поморщился, услышав оттуда что-то неприятное, продолжил.
— Он — да, психопат. Шизоидная психопатия. Странности характера очень усугубились с возрастом. Его правдолюбие превратилось в склочность и сутяжничество. — Доктор очень выразительно вздохнул. На секунду задумался, и опять продолжил: — Когда мы отделались пятнадцать лет назад от этого невыносимого старика, я и представить себе не мог, что когда-нибудь он снова окажется проблемой для нас. Кажется, я вам это уже рассказывал.
— Так, я понимаю, вы упорно не хотите увидеть ничего необычного в истории Ипполита Игнатьевича и подполковника Марченко. Странная ведь история. К тому же, жена-то ведь погибла. И майор погиб Рудаков, как ему и предсказывалось, и Карпец, пьяный водитель. Причем здесь странности характера? Не от его странностей они погибли, не от сутяжничества.
Пятерня Пятиплахова снова рванулась на охоту вдоль по столу. Я был уверен, что если он кем-то недоволен, то мной, моей бессильной атакой.
— Жена погибла, верю, но история не столько странная, уважаемый, сколько невнятная. Кто-то, что-то предчувствовал, на кого-то почему-то наехал автомобиль, у кого-то открылся процесс в легких…
И тут вдруг внезапно выдохнул всею силой легких Пятиплахов:
— А чем вы вообще здесь занимаетесь?!
Браво, генерал!
Медсестра попросила его открыть рот, влезла в него пальцем, одетым в прозрачную резину, подвигала язык, приподняла.
— Проглотил, молодец, — ласково сказала она молодому человеку с удлиненным черепом, и осторожно погладила кончиками пальцев по забинтованной руке, как бы говоря — скоро твой ожог заживет. И не только ожог. Молодой человек улыбнулся ей в ответ, как отличник, поощряемый учителем, и покорно закрыл глаза. Медсестра вышла из узенькой одиночной палаты, выключив свет, и затворив за собой дверь.