Вивараульчеги
Шрифт:
Фидельчег на церемонию не пришел. Потому что болел. А Раульчег пришел, потому что Президент и еще потому что фуршет за счет российского посольства.
Перед фуршетом всем выдавали ордена. Раульчегу, за то, что не мешал, - орден Святого Благоверного князя Даниила Москвского первой степени („Ахтойта?” – подумал Раульчег, пряча князя первой степени в карман). А Фидельчегу, за то, что этожефидельчег, – орден „Слава и честь” без всяких там степеней, зато с бантиком.
Надо сказать, что государственных наград у Фидельчега было как у моськи блох. Даже Экуменический крест командора женского монашеского ордена
А Раульчегу, как министру обороны, гражданских наград не полагалось, а военные давать было не за что, потому что война давно кончилась. И даже Героя Советского Союза ему зажали после прискорбного инцидента в Академии Генштаба, когда два советских полковника, приняв Раульчега за внука маршала Чойбалсана, неделю таскали его по всяким злачным местам, где им, конечно же, наливали без очереди из уважения к родне легендарного монгольского полвокодца.
Всю дорогу домой Раульчег щупал в кармане свежеполученные цацкибряцки и обиженно сопел.
– Вот так всегда. – думал он. – Уродуешься на трех работах, света белого не взвидишь, а эта образина бородатая только сливочки снимает. Авотфиг ему, а не орден. Скажу, не выдали, а сам в кубышку заначу, и как помрет, буду на все праздники носить.
Так, бубня и спотыкаясь, преступил он порог собственного дома, где его дожидался Фидельчег, загодя прокрутивший свежую дырку в пижаме фирмы „Адидас”.
А филологесса А. сидела на работе, читала новости и думала: „Хоть бы не подрались”.
13. Вивараульчег индейский,
очень длинный и очень бредовый, но КАРТИНКИ! :)
Однажды Фидельчег сидел в кабинете у Никиты Сергеевича Хрущева и жаловался на жизнь.
То есть, на самом деле он ел борщ по-селянски, а на жизнь жаловался в перерывах между порциями, но делал это так душераздирающе, что Никита Сергеич от избытка чувств едва не выписал кубинскому правительству очередной беспроцентный кредит на двести мильонов золотом.
Жизнь в лице Героя Советского Союза Валентины Владимировны Терешковой была к Фидельчегу несправедлива. Вопреки всем официальным заявлениям о советско-кубинской дружбе она упрямо называла Фидельчега на вы и по фамилии и категорически отказывалась приехать в гости, даже под предлогом строительства космодрома на Варадеро.
– Я к ней со всей душой, - хлюпая борщом и носом, вещал Фидельчег. – Со всей, можно сказать, революционной сознательностью, а она…
– Одно слово – баба! – сочувствовал Никита Сергеевич, разливая по стопкам душистую кукурузовку, прозрачную, как слеза комсомолки. – Учишь их, учишь, в люди выводишь, в космос на казенный счет запускаешь, - все коту под хвост.
– Я уже и на курсы парашютистов при ДОСААФ записался. И на каруселях в Парке Горького каждый день тренируюсь, – жаловался Фидельчег, занюхивая кукурузовку рукавом. – Я даже биографию Циолковского наизусть по-русски выучил, хотите, расскажу?
– Не надо! – пугался Никита Сергеевич. –
В том, что ради Валентины Владимировны кубинское руководство готово на все, товарищ Хрущев имел несчастье убедиться на прошлой неделе, когда Фидельчег со словами «Книжку вот по ракетостроению у Королева намутил» вынул из-за голенища конструкторскую документацию проекта «Алмаз», густо усеянную лиловыми печатями ДСП. Председателю КГБ генерал-полковнику Семичастному стоило больших трудов убедить Фидельчега вернуть бумажки на место, а Никита Сергеевич в тот же день позвонил товарищу Терешковой на работу и долго воспитывал по партийной линии.
– Смотри мне, Валентина! – грозно сказал он напоследок. – Ты там это самое… того этого… одним словом, не того!
Но подлая Валентина, судя по текущей диспозиции, никаких оргвыводов для себя не сделала, о чем и подумал Никита Сергеевич, машинально опрокидывая внутрь запотевший стакан.
И тут его осенило...
– Это что за чудо в перьях?
– удивилась Валентина Владимировна Терешкова, первая в мире женщина-космонавт, узрев на лавочке у своего подъезда смутно знакомое бородатое нечто в индейском боевом раскрасе.
Вокруг нечта толпились бабки и дети. Бабки охали и качали головами, а дети дергали нечто за перья, обзывали Гойко Митичем и упрашивали издать индейский клич.
– Это Орлиное перо, - не без гордости объяснило нечто, оказавшись никем иным как Фидельчегом в мокасинах и с томагавком.
– Высший знак почета североамериканских индейцев, между прочим.
– и посмотрело на товарища Терешкову очень выразительно. С чувством, надо сказать, посмотрело. Потому что из недавней беседы с Никитой Сергеевичем Хрущевым следовало, что путь к сердцу женщины-космонавта вовсе не обязательно лежит через центрифугу.
– Ты, Федор, эти карусели с парашютами брось! – разглагольствовал Никита Сергеевич. – Чего она на тех каруселях не видела? Бабу, друг мой ситный, её удивить надо! И особенно в нашем социалистическом государстве, где каждая кухарка может управлять межпланетным транспортным средством. – здесь он отвлекся на очередной стакан, а Фидельчег уронил ложку в борщ и помчался удивлять.
Но товарищ Терешкова при этом разговоре не присутствовала и удивляться не собиралась.
– О господи. – утомленно сказала она, хотя была убежденной атеисткой. Потом поставила на лавочку сумку с продуктами и умело стряхнула с Фидельчега соседских детей.
– Товарищ Кастро! Сюда же сейчас милиция приедет. Из-за нарушения общественного порядка...
И тут, как по заказу, приехала милиция. Какая-то сознательная бабка с первого этажа доложила, что у неё под окнами разгуливают голые папуасы из Московского зоопарка.
Надо сказать, что после Первого международного фестиваля молодежи и студентов советская милиция стоически воспринимала не то что папуасов, но даже зеленых гуманоидов с Альфы Центавра, а потому экзотический вид Фидельчега не произвел на нее ровным счетом никакого впечатления.
– Стыдно, гражданин индеец. – строго сказала милиция. Из кобуры у нее торчал сверток с бутербродами, а на лице застыло чувство гражданской ответственности. – Не в тех формах агитационную работу проводите. Вы б еще, извиняюсь, по Красной площади без штанов прошлись.