Владигор
Шрифт:
Шум битвы не проникал в подземелья дворца. Разбредясь по каменным клетям, в которых преимущественно хранились продовольственные запасы, женщины пытались отыскать себе тайники, а не отыщутся — так соорудить наскоро. Старались не думать о том, что будет, если помощь не подоспеет. Такого закутка, где все десять женщин и княжна с княжичем могли бы укрыться, здесь не было, поэтому каждая полагалась только на себя: кто за бочками с солью прятался, кто в дубленые шкуры зарывался, кто, свободную клеть заняв, спешно чем придется подпирал изнутри хлипкую дверцу.
Хотели
— Из вас кого найдут, про Любавушку с Владием сразу пытать будут. А если не знаете, где они хоронятся, то и сказать не сможете. Потому, бабы, прячьтесь где сами сумеете, ни на кого не смотрите. О княжне с княжичем я позабочусь.
Никто со старухой спорить не стал. Повела она княжеских детей в дальние клети, однако вскоре остановилась, свечу Любаве отдала и сказала:
— Дальше без меня идите, чтоб и я вашего места не знала. Перун и Мокошь да не оставят вас, любые мои!.. Не поминайте лихом старую Марфу, коли не свидимся больше.
Сестра с братом, хоть и страшно им было одним оставаться, послушались ключницу. Любава, крепко держа брата за руку, в другой свечу сжимая, направилась узким проходом в самый конец подземелья. Здесь, похоже, давно уже никто не бывал. Кое-где с низкого свода гроздьями свисала паутина, земляной пол холодил босые ноги, затхлым воздухом трудно дышалось… Заприметив дощатую дверь, Любава толкнула ее плечом. За дверью совсем крохотная клеть оказалась, в такой и не спрячешься. Собралась княжна дальше идти, но Владий остановил:
— Смотри, Любавушка, как перстень засветился! — И в самом деле — голубой аметист на раскрытой ладони Владия сверкал, словно в солнечный луч попал.
Любава свечу прикрыла, чтобы проверить, не от нее ли? Нет, сам камень светился, изнутри горел.
— Отец сказал, что он чародейский. Может, подсказать нам укрытие хочет?
— Давай-ка проверим.
Они вышли из клети — и аметист потух. Знать, правильно решили: перстень в клеть зовет. Не раздумывая более, вернулись, дверь за собою закрыли, да подпереть ее нечем. Что ж, если враг найдет их здесь, то никакие подпоры все равно не спасут.
— Что это? Слышишь?! — насторожился Владий.
— Слышу…
— Волки подвывают, да? Откуда они здесь?
— То не волки, братец, волкодлаки. Нашли-таки наше убежище, окаянные. Что ж теперь будет…
А было жутко и кроваво. Оборотни, чуя приближающийся рассвет, зверствовали безумно, торопясь насытиться сладкой человеческой плотью. Острый волчий нюх безошибочно выводил их к бабьим тайникам. В один-два рывка выволакивал волкодлак свою жертву из укрытия клыками драл ей горло. Тут поспевали другие, на кусет раздирали, заглатывая без разбору мясо, кости, клочки одежды. Бабьи вопли и волчьи рыки все яснее слышны становились в закутке, где прятались Любава и Владей.
Опустившись на земляной пол, княжна прижала к себе братца и молча ждала страшной смерти.
— Как дальше поступим, князь? — спросил воевода
Климога уже вполне оправился после напугавшей его до дрожи встречи с мертвым Светозором. По-хозяйски пройдясь по горнице, окинув довольным взглядом большую карту Синегорья, он усмехнулся и ответил:
— До утра еще время есть, Гурий. Тебе того времени в самый раз хватит, чтобы в засадную сотню гонца послать. Пусть на словах передаст дружине: в городе зверствуют волкодлаки, князь Климога, спасая брата, вступил с ними в неравный бой, битва идет уже во дворце, погибли многие. Пусть замыкают город в кольцо, пусть нещадно бьют оборотней и берендов, которые тех оборотней в Ладор привели!
— Значит, князь, берендов тоже на убой отдаешь? — удивился Гурий. — Ты им другое обещал… Впрочем, воля твоя.
Воевода вызвал гонца, повторил ему слова Климоги, приказал спешить. Затем вновь у князя спросил:
— В крепости люди видеть могли, что не одни волкодлаки дворец приступом брали. Как объяснишься, когда разговоры об этом пойдут? Как ответишь на вопрос, почему столь вовремя здесь оказался?
— А вот, воевода, прочти! — Климога протянул ему пергамент со стола Светозора. — Мы здесь, ибо сам Светозор, беду чуя, о подмоге моей попросил. Кстати приказ сей, сам видишь! День не проставлен, зато печать на месте. Кто сомневаться будет в том, что по сему приказу я в Ладор поспешил? Удружил братец!..
Климога расхохотался, но затем резко оборвал смех, ударил кулаком по столу.
— Ежели кто слово против скажет, пусть на себя пеняет — язык вырву! В Ладоре слухачей моих немало, донесут о смутьянах в момент. Скажи лучше, сколько твоих латников, дворец бравших, живыми остались?
— Полтора десятка, князь. Люди проверенные. Знали, на что идут.
— Тогда для них еще одно дело. Шепни им, чтобы тех берендов, которых увидят в крепости, прикончили тайком. Живой дикарь под пытками все расскажет, что видел, что делал. Ни к чему это нам, верно? А еще им скажи, что каждый награду получит, никого не забуду.
— У тебя все продумано, князь. — Воевода почтительно склонил голову. — Но последний вопрос дозволь. Когда с берегов Аракоса вернется Фотий с большой дружиной, поверит ли он твоим объяснениям?
Глаза Климоги злобно сверкнули. Всем известна была ненависть его к воеводе Фотию, любимцу Светозора.
— Не боись. Гурий, раздора не будет. Вместо Фотия тебя воеводой над всей дружиной поставлю, как уговаривались. А для того чтобы первый порыв этого поганого Фотия сдержать, не дозволить ему, верными сотниками прикрываясь, народ мутить и власти моей перечить, я нынче же направлю к борейцам надежного человека с посланием. Помнишь, встречался я близ Мозыни с чернобородым разбойником? То предводитель был сильного борейского племени, готовый за хорошую плату отрядить тысячу крепких воинов мне на службу. Понял теперь?