Владимир Ост
Шрифт:
Это было что-то новое. Вместо ужаса, который, бывало, накатывал на него во время предыдущих версий этого видения, Осташов ощутил лишь любопытство. Ему стало просто интересно, что произойдет дальше.
Однако он увидел не продолжение, а картину, некую сцену, которая, как подумалось Владимиру, происходила несколько ранее гонки в солнечном тоннеле.
Два человека беседовали, сидя у ночного костра. Одним из них был по пояс обнаженный мускулистый молодой скиф с темными волосами заплетенными сзади в две косы. Это воин из тоннеля, констатировал грезивший в полудреме Осташов. Второй был престарелым, но крепким мужчиной, тело которого закрывала шкура дикого зверя, отделанная золотыми застежками и нашивными пластинами. На голове его
– Боги пастбищ накажут нас, если мы будем копать землю и строить дома, – сказал молодой воин. – И мы не должны убивать себе для еды диких зверей, для еды боги дали нам наши стада. И еще я не хочу, чтобы наши люди ловили рыбу – бог каждой реки на нашем пути восстанет на нас.
– Ладно, – сказал жрец. – Я вижу, мы не понимаем друг друга. Пусть же боги рассудят наш спор. Завтра ранним утром ты должен пройти испытание, чтобы стать вождем. Ты поскачешь в степь, а когда твой конь удалится на сорок шагов, в спину тебе полетит стрела испытаний. Если почувствуешь спиной ее приближение и увернешься – ты вождь.
– Я знаю наш обычай, – нетерпеливо перебил старика воин. – И я стану вождем! Но как боги решат наш спор: останется племя здесь, или мы будем, как наши предки, кочевать и завоевывать новые земли?
– Если станешь вождем – значит, и в споре боги на твоей стороне. Хотя… Это только мои рассуждения. Боги не слушают рассуждений людей, даже жрецов. Они сами решают. Поэтому они и боги. Может быть, они как-то по-другому объявят свою волю. Может быть, поддержат меня. А может быть, предложат что-то третье. Я не знаю. Завтра я разожгу огонь в печи священной кузницы и спрошу у богов совета.
…Черный лучник натянул тетиву и уже приготовился выпустить смертоносную стрелу вслед всаднику. Осташов (или тот орел, что наблюдал перед этим за скачущим воином) вдруг словно во мгновение ока переместился вперед, и оказался в непосредственной близости от спины скифа. Четко и крупно были видны смуглые лопатки всадника. Затем еще крупнее – правая лопатка и правая рука с татуировкой – рисунком оленя. При движении казалось, что олень скачет вместе с хозяином татуировки.
Свистнула тетива – лучник пустил стрелу. Внутренний взор Осташова теперь был рядом с ней. Вот стрела со свистом прошивает раскаленный воздух и мчится в сияющий золотой тоннель, вслед всаднику. Стрела летит гораздо быстрее всадника. Она вот-вот настигнет его.
Затем Владимир очень быстро вспомнил, что происходило тем временем на опушке леса, там, откуда начал движение всадник. Там был жрец со своим помощником у печи. А рядом толпа – скифские воины, их женщины и дети.
Жрец еле заметным наклоном головы дал знак своему помощнику, тот наклонился к печи, к ее окошку, расположенному на высоте половины человеческого роста с противоположной стороны от племени, и возгласил:
– О, боги! Мы благодарны вам! Теперь мы знаем, что надо делать.
Скифы пришли в движение и, тихо переговариваясь, стали один за другим проходить мимо печи, нагибаясь и заглядывая в окошко, где в гудящем огне, ни на что не опираясь, висел в воздухе, словно поддерживаемый ножами пламени, обычный кирпич.
И тут Осташов вновь вернулся в своей фантазии к скачущему на лошади воину, за которым гналась смертоносная стрела. В этот момент Владимир вновь словно бы сам стал этим молодым скифом. Он услышал позади крики толпы. «Наверно, боги дали свой ответ жрецу, – мелькнуло в голове воина. – А какой ответ будет мне? Где летит стрела? Прямо мне в спину? Или левее? А может, правее? Куда отскочить? Или так и скакать?
И вдруг на тропу, по которой летел всадник, прямо под ноги лошади выскочил из высокой травы олененок, маленький несмышленыш.
Лошадь метнулась влево. И немедленно воин услышал, как мимо пронеслась, вспарывая горячий воздух, стрела испытаний.
«Теперь я – вождь! –
Видение со скачущим скифом исчезло.
«Что все это значит? – сквозь сон подумал Владимир. – Почему или – строить дома, или – уходить в поход куда-то, бог знает куда?.. И причем здесь стрела? Почему она гоняется за мной? А. Ну да. Господи, неужели все так просто? Вот, значит, как для меня связана любовь и смерть. Если я полюблю и заведу семью, то не смогу быть свободным… свободным художником. И не смогу сделать что-то, что могу сделать только я, что-то бессмертное. А ведь я могу…
Вот, получается, почему я влюбился в Анну. Пришло время любить, и я влюбился в ту, которая не стала моей. Я, наверно, сразу учуял, что она не будет моей. На самом деле мне не это было нужно. И все – поэтому: потому что я могу сделать что-то, что останется в памяти людей. Надолго. Очень надолго. И я должен это сделать. Я могу победить смерть. Но… разве кто-то может победить смерть? Даже если я напишу «бессмертные картины»? Меня-то все равно потом не будет. Черт, как все это тяжело.
Хотя… Вася с Гришей, вон, тоже куда-то поехали. Носятся. Чего им неймется? Им, наверно, тоже хочется чего-то такого. Видимо, я все-таки такой же, как они. И как все. Или нет?.. Нет. Такой, но не такой. Я – другой… Непонятно только почему. Хотя и это тоже фигня. Я вообще все неправильно, наверно, понимаю. Вот про семью, например. Что значит – если семья, то никакого творчества? Это же чушь. Как будто нет людей с семьей, которые нормально работают в своей профессии. Тут в этом сне что-то другое… Какого черта я не могу просто жить как все и заниматься своим делом?»
Осташов вспомнил про олененка из сна. Ему показалось, что теперь он вдруг уловил какой-то совсем другой смысл в этом видении. Но какой именно сформулировать не удавалось: мысли еще больше стали путаться. Затем в его голове мелькнул обрывок еще одного смысла, который мог нести в себе сон, однако и этот смысл тут же исчез в вихре неконтролируемых догадок и рассыпающихся фрагментов из сновидения. «И люди, – подумал он, – вокруг меня – и Вася, и Гриша, и все знакомые в жизни – постоянно куда-то уносятся. Вообще всё куда разлетается, вчера еще вроде одна страна была – СССР, теперь – другая. Народец приспосабливается, многие стали богачами, а я? Я не меняюсь. Но я тоже куда-то лечу, – он снова вспомнил про скачущего скифского всадника, – у меня просто свой путь… Куда он ведет, правда, не понятно».
«Чего я завелся? – Осташов повернулся на другой бок. – Чего тут гадать? Главное, что сон – к удаче. Я ведь спасся от стрелы. Значит, я сделаю свое дело жизни… К черту все! Какая разница, что все это значит? Сны никогда ничего не значат. Это все предрассудки. К черту, к черту! Главное, что… Что главное-то? А вот что: на свете есть я, человек, и есть смерть. И между нами – мои самые важные дела. Ну да! Человека отделяют от смерти только его дела, самые важные в его жизни дела, которые он обязательно должен сделать. Когда человек сделает их, тогда и умрет. В этом и состоит смысл смерти – чтобы был смысл у жизни. Как там Мухин в нашем „Граунд плюсе“ говорил? „Если у работы нет срока сдачи, ее никогда не сделают“. Тут он был прав, хренов менеджер среднего звена! А теперь уже и не среднего, теперь он – топ-менеджер, этот долбанный Мухин! Но он прав, если у жизни не будет конца, она потеряет смысл. Веселого в этом, конечно, мало… Хотя можно и по-другому сказать: человек не умрет, пока не переделает свои самые важные дела. Так на это смотреть легче. Вопрос остается только один: какие дела самые важные? Мелочевка-то в зачет не идет. Будешь мелочиться и откладывать что-то по-настоящему важное – смерть быстро решит, что ты уже все, отстрелялся, и тебе пора. Халтура тут не прокатит».