Влечение

Жисе Филип

Изнеможденный беготней и волнениями, Майкл опустился на стул в кухне, накрыл лицо руками и зарыдал. Она оставила его. Она его бросила. Мечта разбилась вдребезги, разлетелась на миллионы осколков, льдинок, застрявших глубоко в его сердце.

Майкл отнял мокрые ладони от лица, вытер глаза и только сейчас заметил небольшой лист белой бумаги на кухонном столе. Надеясь и веря, Майкл схватил листок в руки и поднес к глазам.

Милый, Майкл.

Я знаю, что после прочтения этого письма ты меня возненавидишь, возможно даже появится желание меня убить, но я не осуждаю тебя, так как знаю, что я это заслужила. Я и сама наложила бы на себя руки, если бы не была такой трусихой.

Я

пишу это прощальное письмо, сидя в своей комнате у себя дома (наверное, ты разозлишься еще больше, когда узнаешь, что я пришла к тебе уже с письмом, уже тогда готовая совершить то, что совершила). Не хотела рисковать, оставаясь в твоем доме лишнее время, боялась, что ты проснешься и станешь меня удерживать. Знаю, как ты сильно любишь меня, поэтому даже не сомневалась в этом. Но жизнь сложилась так, что нам лучше расстаться. Поверь, так будет лучше и для тебя, и для меня. Наверное, ты хочешь знать причину? Тебе будет больно это услышать, но я никогда тебя не любила, Майкл. Прости за искренность, хотя на прощение не надеюсь, скорее, хотела бы, чтобы ты меня возненавидел и как можно скорее забыл.

Не ищи меня. Сегодня я улетаю из Биллингса.

Селена

P.S. Прости, что не выключила воду в ванной комнате; не хотела, чтобы ты обнаружил, что я ушла, раньше времени.

Последние слова письма были прочитаны, но Майкл перечитывал его снова и снова, будто надеялся обнаружить среди букв нечто сродни “я пошутила”. Это была бы злая шутка, но всего лишь шутка, розыгрыш, который вернул бы ему душевное спокойствие, убрал с глаз горячие слезы, прекратил дрожь тела.

– Она меня не любила, – шептал Майкл, бегая глазами по листу. – Не любила.

Это была ложь. Он чувствовал это, а может, просто хотел себя убедить в ее любви. Но ее ласка, забота. Разве будет человек, в сердце которого не живет любовь, таким, какой была она, особенно когда они оставались наедине? А ее слезы вчера – разве это не показатель любви? Разве это не совесть в ней говорила? А следы на бумаге… Майкл бросил взгляд на письмо в руке… Вот все эти изъяны на бумаге, будто засохшие капли воды. Разве это не остатки слез?

– Лгунья! – Майкл ударил рукой по столу, снес корзинку с цветами, перекинул табурет, когда вскочил на ноги. – Любила! Я знаю это! Знаю!!!

Майкл схватил табурет, размахнулся и ударил им об пол. Тот как-то странно крякнул и развалился. Схватил второй и запустил в шкаф для посуды, висевший на стене, затем упал на колени, склонился над полом и зарыдал. Рука скомкала письмо, а губы зашептали:

– Любила… Не могла не любить… Я знаю это, знаю… Селена… малышка… вернись, прошу тебя… Я не смогу без тебя… не смогу…

Плечи Майкла содрогались от рыданий. Тело сотрясала нервная дрожь. В груди росло отчаяние. Будто дурной сон, который все никак не закончится.

* * *

Он лежал на диване в гостиной. Взгляд блуждал по стенам, картинам, но не замечал ничего из этого. Словно смотрел в пустоту. А может, так и было, только пустота была не внешней, а внутренней. Будто черная дыра родилась в его груди, поглощая его внутренний мир, делая его оболочкой без содержимого, этаким роботом без чувств и эмоций.

В голове заезженной пластинкой крутилась только одна мысль – как ему теперь жить без Селены. Да и стоит ли жить дальше? Селена была смыслом его жизни, его счастьем. Теперь, когда она ушла, жизнь утратила для него всякий смысл. Он хотел бы напиться да забыться во сне, но в холодильнике не было ни одного алкогольного напитка. Ему оставалось лишь лежать недвижимо, будто труп, и тревожить настоящее воспоминаниями, насильно вытянутыми из прошлого: ее лицо, волосы, губы; как ему нравилось их целовать, а тело, какая гладкая, нежная кожа; ее улыбка, глаза. Как жить без всего этого? Сожаление и печаль поселились в его сердце, а еще боль, тупая, ноющая, разрывающая на части сердце. Боль утраты. Со всем можно совладать, но только не с болью утраты. Она червем вгрызается в твое сердце, заставляя его стонать от

непосильной тяжести. Сковывает твое тело, опутывает его невидимыми канатами, лишает воли двигаться и даже жить. Растаять как снежинка на солнце, исчезнуть, как будто тебя никогда и не было, а лучше потерять память, навсегда. Чтобы не ощущать на себе это проклятие, этот бич божий, заставляющий тебя снова и снова вспоминать. Когда совсем не хочется. Даже жить, не то что вспоминать. Отныне ты обречен на страдания, изо дня в день, из года в год. Время не лечит. Уменьшает силу страданий, но не лечит. Осадок остается навсегда. Память – это проклятие рода человеческого – никогда уже не даст тебе покоя. Ты обречен до конца дней своих жить с незаживающим рубцом на сердце. И только смерть, только она, родимая, спасительница, способна избавить тебя от боли, от сожалений, от страданий. Только она…

В помутневшее сознание Майкла ворвалась мелодия, легкая, как пушинка, и безмятежная, как морские волны в штиль. Она тронула сознание Майкла, сначала робко, будто проверяя, жив ли он еще, затем все напористее, требуя обратить на себя внимание. Майкл поднял голову, прислушался.

– Мобильный, – кольнула сознание догадка. – Селена. Это Селена!

Майкл соскочил с дивана и побежал в спальню. Свернувшаяся было кровь снова появилась из ран на ногах, отмечая путь Майкла от гостиной до спальни.

Майкл влетел в спальню, схватил с прикроватной тумбочки мобильник и поднес к глазам. Радость и надежда Майкла улетучились, стоило ему увидеть номер, высветившийся на экране телефона.

– Ник, – прошептал он. – Тебе что от меня надо?

Майкл поднес мобильник к уху.

– Алло.

– Сафер! О, простите, мистер Сафер, – довольный и радостный голос Ника был совсем не похож на упавший, безэмоциональный голос Майкла. – Как поживаете, мистер Сафер?

– Ты что-то хотел, Ник?

– Что с вами случилось, мистер Сафер? Что с голосом? Черная полоса в жизни наступила? – Ник рассмеялся. – Сейчас я попробую сменить тебе ее на белую. Твое прошение об увольнении отклонено. Совет директоров назначил тебя управляющим отделения банка “Голден” в Биллингсе. Мои поздравления. Всего хорошего. Будешь в Финиксе, заезжай в гости.

Ник отключился. Майкл посмотрел на экран мобильника.

– Что за чушь, – пробормотал он, положил мобильник на пол и лег на диван. – Не понимаю. Ничего не понимаю, – тихий вздох колыхнул комнатное безмолвие.

Майкл закрыл глаза. Апатия сковала тело, липкой паутиной опутала разум. Он и не заметил, как провалился в сон.

Глава 21

Ник не шутил. Когда он приехал в понедельник в офис, его ждали поздравления коллег, а еще факс из Нью-Йорка с уведомлением о его назначении на должность управляющего отделением банка “Голден” в Биллингсе.

В воскресенье звонил Мэтью, но он не ответил на звонок. Не хотел ни с кем общаться. Весь день просидел дома, сходя с ума от той боли, что гиеной терзала его сердце. Селена не выходила из головы, да он и не надеялся, что выйдет, не хотел этого. Лежал в гостиной, смотрел на ее фотографию, в который раз перечитывал прощальное письмо и кусал губы, жалел себя, проклинал мир, судьбу. Набирал номер ее мобильного – все без толку. Сначала она не брала трубку, а потом при наборе связь обрывалась и на него обрушивались короткие гудки; наверное, заблокировала его номер.

Ничего не ел; не было аппетита, как и желания вставать с дивана, идти на кухню и заглядывать в холодильник. Все никак не мог забыть ее слова “никогда тебя не любила”, не мог, не хотел мириться с ними. Мириться с ложью. Никто не хочет мириться с обманом. И он не хотел, да только все впустую; письмо написано, фильм закончился, как и слезы в глазах, покрасневших, высушенных. И желания жить не было. Только пустота в груди все усиливалась.

Не хотел он повышения, и о карьере не мечтал. Только о Селене. Надеялся, что она вот-вот позвонит и кошмар закончится, забудется, как плохой сон. Но она не звонила, лишь только он набирал ее номер раз за разом, а в ответ гудки. Набирал с рабочего в понедельник, думал обхитрить, да не тут-то было, попал на автоответчик.