Шрифт:
Глава 1
Предуведомление
Автор продолжает напоминать: написанное ниже — выдумка. Плод фантазии. Художественное произведение в некотором роде. И даже исторические лица, которые встретятся читателю, тоже выдумка, и не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами.
Неправда это всё, в общем.
14
О пользе старых журналов
Мы сели в купе, радуясь, что в суматохе посадки никто на нас внимания не обращает. Хватит, наобращались. Прилетели мы утром, и в Шереметьево встреча была организована — как Гагарину. Да и потом — и в Спорткомитете, и в ЦК Комсомола, и в редакции «Комсомолки» встречали нас очень радушно.
А сейчас мы отправлялись в Чернозёмск, а оттуда в Сосновку. Догуливать бабье лето вместе с Ми и Фа. Соскучились, да.
Задернули на всякий случай занавеску на окне. Посмотрели на часы, сверяя. «До отправления поезда Москва — Чернозёмск осталось десять минут».
Кто-то попытался открыть дверь. Мы взяли четырехместное купе в обычном вагоне: в спальном купе двухместные, на троих будет тесно. Может, кто-то перепутал купе?
Ага, перепутал, как же. Генерал Тритьяков, явился, не запылился. В штатском.
Сначала поздоровался, вежливо, даже приветливо. А потом и сказал:
— Сударыни, я вынужден похитить у вас Михаила Владленовича, — и тут же выставил вперед ладони:
— Не волнуйтесь, ничего страшного не происходит. Просто Михаила Владленовича ждёт срочное дело. Неотложное. Именно сейчас.
Ага, ага, ага.
Надежда покраснела, а Ольга побледнела. Ольга бледнеет, когда в бешенстве. Вижу, прикидывает, как половчее обороть генерала. А потом что? Что потом? Вот и она задумалась.
— Я звоню отцу, — сказала Ольга.
— Собственно, это Андрей Николаевич и предложил — позвать Михаила Владленовича. Но можете позвонить, радиотелефон у начальника поезда, седьмой вагон, служебное купе.
— С вещами? — спросил я.
— Нет, они не понадобятся. Вы, возможно, будете в Чернозёмске даже раньше поезда, ночным самолётом. А вас, сударыни, на вокзале встретят и помогут добраться, куда только захотите.
Мдя… Вот оно, значит, как сейчас происходит.
Страшно мне не было. Умершему однажды не страшно ничего.
Но у выхода из вагона никого не было. И по перрону мы шли без сопровождения. Серую «Волгу» охранял милиционер, но при нашем приближении отдал честь — и только.
— Садитесь на переднее, — сказал Тритьяков, — поговорить нужно.
— Хорошо, — отвечал я. Немного примороженный, да.
Евгений Михайлович сел на водительское место. Мотор работал отменно.
Я не спрашивал, куда едем. Тритьяков не говорил.
— С матушкой вашей пока решают, — сказал генерал. — Если Мария Александровна будет вести себя разумно, не допуская антисоветских высказываний, то есть вероятность, что ей оформят
Ну да, ну да. Вот Спасскому оформили.
— Но, как вы понимаете, я позвал вас не для того, чтобы говорить о вашей матушке.
Я, конечно, должен был спросить «а зачем», но не стал. Давно в эти игры наигрался. Еще в детском саду.
— Я уверен в вашей способности сохранить тайну, но сегодня случай особой значимости. Что вы на это скажете?
Тут уж пришлось отвечать.
— Я ведь никуда не напрашиваюсь, не навязываюсь, не стремлюсь. Вместо того, чтобы в своём кругу пить чай, держа в руках оловянные железнодорожные подстаканники с паровозом, резать плотную полукопченую колбаску, поглядывать в окно на мелькающие огни и читать газеты — верите, соскучился по нашим газетам! — я еду неведомо куда неведомо зачем. Что на это можно сказать? Судьба! А везете вы меня, вероятно, к Андропову. К кому же ещё?
— Догадался. Всегда был смышлён, — вдруг перешел на «ты» Тритьяков, но тут же поправился. — Да, Юрий Владимирович попросил привезти к нему вас. Он болен, Юрий Владимирович. Врачи, похоже, не могут понять причину болезни, и тут Юрий Владимирович вспомнил, что вы однажды угадали диагноз, — и далее генерал молчал. Молчал, и когда мы подъехали к зданию за высокой оградой — в самой Москве, но в районе, мне незнакомом. Много-много деревьев, а людей совсем не видно.
Охранник подошел к автомобилю, узнал генерала и махнул рукой.
Ворота медленно отворились, и мы въехали на территорию.
Опять много деревьев, и полное безлюдье. Можно и пристрелить, и прикопать, но не генералов же назначать в исполнители?
Впрочем, а почему бы и не генералов?
Мы поравнялись с двухэтажным домом с колоннами, из тех, что прежде любили строить помещики, имевшие тысячу душ или около того. Строить, а потом вкусно жить — принимать гостей, задавать балы, просто ходить из зала в зал, любуясь собой и своим достатком.
Но сейчас это был госпиталь. Не для всех, и даже не для немногих. Для единиц.
Мы вошли внутрь, где нас встретили двое санитаров в штатском.
— Доставил, — сказал Тритьяков совсем не по-генеральски.
— Вас ждут, — ответил один из санитаров. Не мне, Тритьякову.
А второй санитар сказал уже мне:
— Пройдёмте.
И мы прошли — сначала в подвал, или, точнее, цокольный этаж. Там под присмотром санитаров я принял душ, моясь триклозановым мылом, впрыснул в нос спрей-дезинфект, ректально — свечу, из песни слов не выкинешь. Потом надел разовое бельё, американское, разовые же штанишки и рубашку, бледно-зеленого цвета, поверх — наш советский халат, стерилизованный, с коричневыми подпалинами, восьмислойную ватно-марлевую повязку, пропитанную неизвестным мне антисептиком, очки-консервы и разовую шапочку на резинке. На ноги — разовые (надеюсь) тапочки, а поверх — бахилки. Под конец обработал руки гибитаном и натянул латексные перчатки, тоже разовые.