Водяра
Шрифт:
Утром он поехал в райком. Горы затянуло низкими тучами, шел дождь. Машины разбрызгивали грязную воду, прохожие жались к домам. Никакого многолюдья на улицах не было, как в обычный будний день. Лишь перед особняком райкома партии толпились под зонтами человек двадцать штатных сотрудников. Двери были опечатаны, вход охраняли три молодых милиционера во главе с лейтенантом, по странной случайности те же, что в обычные дни дежурили на вахте, почтительно козыряя всем, кто имел право входа в это здание, недоступное для простых смертных. Сейчас они пресекали все попытки пройти в райком вежливо, но непреклонно.
– Безобразие! – бурно возмущалась секретарша отдела кадров. – У меня там остались сапоги! В холодильнике! Итальянские,
Ее внимательно слушали, но по лицам было видно, что никто не понимает, о чем она говорит. Какие сапоги? Какой холодильник? Тут небо рушится на землю, все устои жизни рушатся, при чем тут холодильник?
На черной служебной «Волге» прикатил первый секретарь райкома. Но и перед ним милицейский лейтенант не дрогнул:
– Пропустить не могу. Извините. Приказ.
– Да что же это делается? – кинулась к секретарю кадровичка. – Я оставила там сапоги!
Первый секретарь посмотрел на нее пустым взглядом и отвернулся. Ни к кому не обращаясь, буркнул:
– Она оставила сапоги!
Немного помолчал, как бы набирая в легкие побольше воздуха и рявкнул, побагровев лицом:
– А я оставил там сердце!..
Вернувшись домой, Тимур включил телевизор. В дневном выпуске новостей передавали репортаж со Старой площади, где располагался комплекс зданий ЦК КПСС. Здесь бурлила многотысячная толпа, с трудом сдерживаемая милицией. При первом взгляде на нее у Тимура тревожно дрогнуло сердце: вот оно, началось! Но тотчас же стало ясно, что это вовсе не коммунисты собрались на стихийный митинг в защиту своей партии и ее Центрального Комитета, а демократически настроенные москвичи бьют стекла и норовят прорваться внутрь. Из-за тяжелых дверей появлялись какие-то хорошо одетые люди, по большей части молодые и немолодые женщины, послушно предъявляли содержимое сумок и пакетов дежурившим у входа представителям общественности, испуганно пробегали к метро по узкому проходу, образованному милицией. У одной из женщин пакет разорвался, на асфальт вывалилась связка сосисок в целлофане. Толпа заулюлюкала, засвистела.
Ну и ну. Вот тебе и самая сознательная и политически активная часть общества.
Тимур выключил телевизор. Он чувствовал себя, как человек, погруженный в кропотливую, отнимающую много времени и сил работу, которому вдруг сказали: «Бросай все к черту, никому это уже не нужно». Он испытал облегчение. Одновременно – досаду. И волнение, с каким молодой водитель первый раз без инструктора выезжает в город. В город, где отключены светофоры и отменены все правила.
Развал СССР, поначалу воспринятый в Осетии как аппаратные интриги и хитрый ход Ельцина в его борьбе с Горбачевым за власть, очень скоро отозвался такими событиями, что в сравнении с ними роспуск КПСС воспринимался уже как мелочь, не стоящая внимания. Будто плотину прорвало: все, что бурлило внутри, выплеснулось наружу. Азербайджанцы воевали с армянами в Нагорном Карабахе, в Прибалтике гнобили русских, таджики и узбеки истребляли друг друга с беспощадностью басмачей, слова «беженец» и «вынужденный переселенец» сразу вошли в обиход и стали привычными.
К границам Северной Осетии беда подступала медленно, издалека. В независимой Грузии к власти пришел оголтелый националист Гамсахурдия, решивший одним махом покончить с автономией Абхазии и Южной Осетии. Курортный Сухуми превратился в прифронтовой город, на подступах к Цхинвали шли бои – национальная гвардия Гамсахурдии встретила ожесточенное сопротивление югоосетинских ополченцев. На помощь к ним пришли добровольцы из Северной Осетии. Спасаясь от геноцида, из Южной Осетии и внутренних районов Грузии по Рокскому тоннелю бежали в Россию, в братскую Северную Осетию, десятки тысяч осетинских семей.
Некогда благополучный Владикавказ, возле предприятий которого всегда висели объявления «Требуются», захлестнула волна безработицы. Резко ухудшилось положение и тех, у кого работа была.
Как это часто бывает, когда случайности, сложившись, предопределяют неожиданный крутой поворот жизни, так и оружие Тимура стало поводом для знакомства, изменившего его судьбу. Однажды вечером в свете фар на обочине возникла тонкая женская фигура в светлом плаще, с поднятой рукой. Тимур остановился, открыл дверцу:
– Садитесь.
– Но вы не спросили, куда мне.
– Сначала сядьте, потом скажете.
Пассажирская дверца машины барахлила. Тимур потянулся захлопнуть ее, куртка распахнулась, блеснул тусклый металл автомата.
– Что это у вас? – испугалась незнакомка.
– Это? Да так, ерунда. «Узи». Производства Израиля, скорострельность тысяча триста выстрелов в минуту.
– О Господи! Вы бандит?
Тимур успокоил:
– Я хороший бандит. Правильный. Защитник красивых девушек, которые ходят ночами по городу. Так вам куда?
По дороге разговорились. Алина, так ее звали, недавно окончила в Москве институт пищевой промышленности по специальности «кондитерское производство», вернулась к родителям, инженерам на военном заводе. Сейчас не работает, работы в городе нет. Завод еще работает, но зарплату не платят.
– Кондитерское производство? – заинтересовался Тимур. – Что сюда входит? Торты?
– Торты, пирожные, выпечка, хлебобулочные изделия.
– Кажется, у меня есть для вас работа, – сказал Тимур. – Мне в ресторане нужен кондитер.
– У вас есть ресторан?!
– Гостиница. А при ней ресторан.
– Вы не шутите?
– Нет. – Тимур дал Алине визитную карточку с координатами «Фиагдона», написал домашний телефон. – Позвоните, поговорим.
– Ну и бандиты пошли! – засмеялась она, но визитку взяла.
– И еще одно, – сказал Тимур, когда остановились у ее дома. – Если вам понадобится куда-нибудь вечером, не ходите одна, дайте мне знать. Это очень серьезно, – добавил он, не подозревая еще, что эта девушка станет его женой и матерью двух его сыновей, но почему-то чувствуя, что эта случайная встреча не может пройти бесследно.
Предупреждение тоже было серьезным: неспокойно было в городе. В какую-то тревожную полосу жизни вплывал Владикавказ, а вместе с ним вся Осетия.
Особое беспокойство вызывала ситуация в соседних Ингушетии и Чечне. Под нажимом Москвы был смещен бывший первый секретарь Чечено-Ингушского обкома партии, Председатель Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР Завгаев, обвиненный в предательстве своего народа в дни августовского путча. Расчет на то, что сменивший его генерал-майор Дудаев, много лет прослуживший командиром дивизии тяжелой бомбардировочной авиации и начальником Тартуского гарнизона в Эстонии, будет лоялен Москве, не оправдался. Придя к власти, он провозгласил независимость Чеченской Республики Ичкерия, оттягав у братьев-вайнахов ингушей без всякого с ними согласования Шелковской, Наурский и Каргалинский районы. Эти районы с плодородными землями в 1957 году Хрущев отрезал от Ставропольского края и передал восстановленной Чечено-Ингушской АССР. Зажатая между воинственной, вооруженной до зубов Чечней и Северной Осетией, практически без промышленности, со слаборазвитым сельским хозяйством, с ничтожным финансированием из федерального центра, Ингушетия оказалась в отчаянном положении.