Водяра
Шрифт:
Все эти дни Тимур действовал автоматически, не думая ни о чем, как человек при пожаре, когда некогда думать ни о причинах пожара, ни о его последствиях. Но когда ворвались в Южное на плечах поспешно отступающих ингушских банд, хладнокровие начало ему изменять. Взорванные и сожженные осетинские дома, трупы стариков, женщин и детей, рассеченных автоматными очередями, отрезанные головы мужчин. Вскипала кровь, ярость требовала выхода, всех убивать, как бешеных собак, всех до одного, пленных не брать. Беженцы-осетины, вернувшиеся в селение вслед за отрядами самообороны, громили и поджигали дома ингушей, вытаскивали из подполов
Только ночь прекратила кровавую вакханалию. Рассвет встретил бездонной, оглушительной тишиной, от которой звенело в ушах. Боевики ушли из села, бросив убитых, оттянулись в Ингушетию. То же произошло вдоль всей границы. В зону вооруженного противостояния, чтобы предотвратить перенос военных действий на ингушскую территорию, были введены российские войска.
Было 5 ноября 1992 года. Война кончилась так же внезапно, как началась. И как бывает всегда, когда исчезает объединяющее всех дело, люди оказались предоставленными себе и не то чтобы растерялись, но не сразу поняли, что им делать с обрушившейся на них, как тишина, свободой. Под тихим осенним солнцем золотилась стерня, шелестели кукурузные будыли, горы подступали синими миражами. В этом мире не могло быть злобы и крови. Не могло. А если есть, значит в людях что-то не так. Значит, Бог покинул их, если Он есть.
Вместе с солдатами Тимур доехал до их казармы в Беслане. Как был, в грязной, грубой от засохшей чужой крови одежде, рухнул на койку, вырубился мгновенно, будто свет в голове выключили. Проснулся от того что кто-то тряс его за плечо. Казарма была тускло освещена голой лампочкой под потолком и светом прожекторов, проникавших снаружи сквозь черные стекла. Возле койки смущенно переминался с ноги на ногу молодой солдат.
– Извините. Майор требует. Срочно.
– Зачем?
– Не могу знать.
В сопровождении посыльного Тимур вышел в просторный хоздвор, с четырех углов освещенный прожекторами. На грязном, в пятнах масла асфальте под охраной взвода автоматчиков лежали и сидели человек сто мужчин в оборванном камуфляже, почему-то без обуви, многие в темных от крови бинтах, с безучастными безжизненными лицами, черными в режущем свете прожекторов. Обогнув двор, посыльный провел Тимура по тусклому коридору и открыл обитую железом дверь:
– Заходите.
В комнате с зарешеченными окнами за столом сидели два штатских, один молодой, второй постарше, грузный, с одинаковыми, как показалось Тимуру, серыми лицами. Перед молодым лежала раскрытая папка с бумагами. Посередине комнаты, на привинченном к полу железным стуле, как-то криво, боком, примостился рослый бородатый ингуш в рваной черной футболке и камуфляжных штанах, с бритой головой, босой, с огромными грязными ступнями, стоящими на бетонном полу носками внутрь. За спинами штатских, заложив руки за спину, прохаживался майор. Увидев Тимура, кивнул в сторону другого стола, у стены, с банками говяжьей тушенки и торчавшими из них алюминиевыми вилками из солдатской столовой, с гранеными стаканами и бутылками водки:
– Подкрепись пока, с этим сейчас закончим.
– Так что, будем говорить или будем
– Чистосердечное признание может облегчить вашу участь, – вставил молодой.
– Какой приказ ты получил? Когда? От кого? – продолжал старший. Прокурор или следователь прокуратуры, понял Тимур. А молодой – его помощник.
Ингуш молчал.
– Расстреляем к чертовой матери! – хмуро пообещал майор. – Будешь говорить?
– Нет.
– Думаешь, пугаю? Я сам тебя пристрелю, лично! Без всякой прокуратуры!
– На все воля Аллаха.
– Увести, – приказал майор. – Давайте того, жирного.
– В самом деле расстреляете? – поинтересовался Тимур, когда конвой увел пленного, обеими руками придерживающего спадающие штаны.
– Раньше нужно было. На месте. А сейчас поздно, – ответил прокурор. Он тяжело выбрался из-за стола, выпил водки, зажевал тушенкой. – Получит лет двадцать. Или пожизненное.
– Разрешите, товарищ майор? – всунулся в дверь конвойный.
– Давай.
В комнату втолкнули невысокого толстого человека в замызганном сером халате, в каких ходят кладовщики, в грязных кроссовках без шнурков, с разбитыми губами. Это был Иса Мальсагов. Он быстро оглядел присутствующих. При виде Тимура застыл в настороженном ожидании.
– Садитесь, – предложил помощник прокурора.
– Спасибо, постою.
– Сядь! – рявкнул майор.
– Как скажете, слушаюсь, – поспешно закивал Иса, деликатно усаживаясь на краешек стула.
– Гражданин Русланов, – обратился прокурор к Тимуру. – Я допрашиваю вас в качестве свидетеля. Вы знаете этого человека?
– Нет, – отрезал Тимур. – И знать не хочу.
Иса помертвел.
– Тимур! Это же я! Я! Иса Мальсагов, коммерческий директор твоего кооператива! Посмотри, это я!
– Немного похож, – согласился Тимур. – Но тот Мальсагов, которого я знал, был в целом порядочным человеком. А сейчас я вижу перед собой вора без чести и совести. Впрочем, какая у вора честь и совесть?
– Да, да, вор, ты прав, вор, – заторопился Иса. – Я все отдам, все до копейки. Только скажи, что ты меня знаешь!
– Что за дела? – обернулся Тимур к прокурору.
– На предыдущем допросе гражданин показал, что вечером тридцатого октября предупредил вас о предстоящем нападении ингушских бандформирований. Вы подтверждаете его показания?
В комнате установилась тяжелая тишина.
– Брат, помоги! – еле слышно прошелестел Иса.
– Где его взяли? – спросил Тимур у майора.
– В Чермене.
– С оружием?
– Нет. В машине, вез бандитам жратву.
– Вы подтверждаете показания гражданина Мальсагова? – повторил прокурор.
– Не знаю, что и сказать. Он действительно меня предупредил. Но так, что я ничего не понял.
– Да или нет?
– Да.
Иса рыхлой квашней обмяк на стуле.
– Убрать, – брезгливо приказал майор конвойным.
– Его тоже посадят? – спросил Тимур, подписывая протокол допроса.
– Всех сажать – тюрем не хватит. Обменяем на наших, – отозвался прокурор и кивнул майору: – Давайте следующего.
Через день, когда Тимур вернулся домой, мать протянула ему бумажку с номером телефона:
– Несколько раз звонила какая-то девушка. Алина. Сказала, что работает у тебя в «Фиагдоне». Очень волновалась. Просила тебя сразу позвонить.