Воевода

Антонов Александр Ильич

— А почему притягивал? Тайна какая влекла?

— Тайна. В том Рождественском женском монастыре обрекли на жестокий постриг великую княгиню Соломонию. Она была женою отца нашего государя-батюшки и волею случая не ставшая его матушкой.

— И где она теперь, страдалица?

— Сказывают, в Суздале, в Покровский монастырь упрятали. Там она и младенца родила. Да убрали его куда-то, так и пропал.

— Господи, страсти какие. Укрепи её дух, Всевышний.

— Большего и не пожелаешь. — Даниил повёл Катю на другую сторону звонницы. — А вон видишь маленькую церковь? Это храм святого Антония, близко от Колымажного двора. Говорил батюшка, что там меня крестили...

Даниил и Катя

ещё долго ходили от одного парапета к другому, и он рассказывал ей о всех памятных местах Москвы, какие ему были ведомы. Не мог он сказать ей только одно: что через два дня по воле злого рока над Москвой взметнётся и начнёт гулять жестокая огненная стихия, которая станет пожирать беспощадно всё, что радовало его глаз в Московском море. Этого Даниилу и всем честным москвичам пока не дано было знать. Но огненная стихия не обойдёт стороной Адашевых и Вешняковых и пронзит болью впечатлительную юную Катю.

У Даниила и Кати были ещё впереди два тихих и благостных дня, и похоже было, что оба они будут вспоминать эти московские дни всю оставшуюся жизнь.

Налюбовавшись на весеннюю Москву, которая уже утопала в молодой зелени, они покинули колокольню и Кремль. Даниил повёл Катю к набережной Москвы-реки, чтобы полюбоваться на сотни судов, заполонивших её русло и прибывших в столицу из самых дальних земель Руси, откуда только есть водный путь. Потом они осматривали стены и башни Китай-города и долго любовались могучей угловой башней, которой через три дня не станет. Крепостные стены Китай-города всем россиянам были в новинку. Они охватывали торговый посад Китая, тянулись до самых кремлёвских стен. Их возвели во времена Ивана Третьего и Василия Третьего. Стены были ниже кремлёвских, но поражали своей мощью и толщиной в три сажени. И все стены испещрили бойницы. Даниил был в восторге от этой крепости и с жаром рассказывал Кате, какие сильные приступы можно отражать за этими стенами.

— Вот смотри, голубушка, это стрельницы подошвенного боя. Чуть выше ведётся средний бой. Там, над ними, стрельницы для верхнего боя. Всё это для стрельцов с пищалями. А из пушек можно стрелять со стен и из-за стен навесным огнём...

Слушая Даниила, Катерина мило улыбалась. Такого увлечённого рассказчика она ещё не видела. И он всё знал о крепости. Она подумала, что перед нею истинно будущий воевода.

Осмотрев новую крепость, Даниил и Катя отправились через центр города на Сивцев Вражек. Они шли, держась за руки. Москвитянам было непривычно видеть такую пару. Казалось многим «матушкам», что уж слишком вольно они ведут себя. Ну ежели брат с сестрой, то куда ни шло. Да ведь нет между ними ничего родственного: она сероглаза, белолица, ямочки на щеках появляются, коли улыбается, коса цвета спелого пшеничного колоса — русачка, одним словом. А он смугловат, усы чёрные пробиваются, черноглаз, в талии тонок, в плечах широк. Ну есть восточный князь, кои наезжают иной раз к царю. Вот и гадай.

Однако сегодня Даниил и Катя не замечали на себе ничьих взглядов, какими бы осуждающими они ни были. Даниил испытывал радужное состояние оттого, что полный день провёл рядом с той, которую видел только «из-за угла». Да и отчего было смущаться от кого-то, ежели сговор свершён и отныне они суженые! Прошедший день внёс спокойствие и в смятенную душу Кати. Она ни разу не подумала о святочном гадании, грозящем ей неминуемыми бедами. «Я прожила этот день под крепким крылом воеводы», — так подумала она. Улетели из груди тревоги. Ведь ей жить да жить у Адашевых до самой глубокой осени. И она настраивала себя на то, чтобы прожить эти летние месяцы рядом с Даниилом без каких-либо упрёков со стороны и её, и его родных. Не приведи Господь, чтобы её уличили в каких-либо пороках!

Катя и Даниил появились

в Сивцевом Вражке уже в сумерках угасающего апрельского дня, как раз перед вечерней трапезой. Они были усталые и голодные, но довольные минувшим днём. Их встретили три супружеские пары: Фёдор с Ульяной, Питирим с Авдотьей и Алексей с Анастасией смотрели на них с осуждением.

— Эко вы задали нам мороки болеть за вас и беспокоиться, — строго сказала матушка Ульяна. — Много воли вам дали родители.

— Это я виноват, семеюшка, меня и казни, — отозвался Фёдор. — Сам отпустил вожжи.

— Простите нас, матушки и батюшки. Благодать весенняя головы затуманила, — с поклоном произнёс Даниил.

— И коль в седьмой раз повинился брат после греха, простить его надо, сказал Господь Бог, — с улыбкой молвил отец Питирим.

— Уж коль так, то и простим, — подвела черту матушка Авдотья.

На том и кончились внушения гулёнам. Все пошли в трапезную, прибежали кучкой дети. В трапезной Даниила и Катю ждал великий сюрприз. На столе между яствами высился необычный для повседневной пищи пирог-каравай. Ещё стояли серебряные блюда с гречневой кашей и лежала на серебряной тарелке большая головка костромского сыра. Катя не поняла сути украшения стола, а Даниил, как более искушённый в свадебных помолвках, догадался, что к чему. Сердце его забилось от волнения, на лбу выступил пот, он посмотрел на Катю и остался доволен, что она ещё не ведает того, что предстоит ей пережить. А это было приготовление для исполнения брачного сговора.

Так и случилось. Когда все уселись за стол, утихомирились, поднялся Фёдор Григорьевич и повёл речь:

— Многие лета живём мы в мире и товариществе, два костромских вотчинника. Ноне дети у нас есть в зрелом возрасте. Вот мы и оговорим в вольный час свершение над детьми нашими сговора и помолвки.

Катя восприняла эти слова как гром среди ясного неба, и уже готов был вырваться крик: «Нет и нет!» Но как глянула на Даниила, так поняла, что этот крик будет самой жестокой расправой над любящим её человеком. Да знала же она, что воля родителей безгранична и, откажись она сегодня от помолвки, завтра выдадут её замуж и сговор пройдёт заглазно, а кого для неё найдут в наказание за непокорство, того и Всевышнему неведомо. И когда Катя услышала вопрос отца: «Доченька, согласна ли ты почтить волю отца и матушки, мил ли тебе сын Фёдоров Даниил? » — она встала, нашла в себе силы посмотреть на отца и на Даниила и чётко вымолвила:

— Согласна, батюшка и матушка.

Тут же последовал вопрос Фёдора к Даниилу:

— Согласен ли ты, сын мой, почтить волю родителей?

— Отрадно мне исполнить вашу волю, батюшка и матушка.

— Ну так подойдите сюда. — Катя и Даниил подошли к Фёдору. — Вот вам ложка и нож. Ты, Катенька, разложи кашу на всех свидетелей да поровну. А ты, сынок, разрежь каравай-пирог, да не ошибись, одели каждого куском. Мы же, родители, над сыром помолимся, подумаем, как его разделить.

И началось домашнее священнодействие: Катя кашу всю по тарелкам раскладывала, Даниил пирогом-караваем всех оделял, и помогали ему Ульяна да Авдотья. Тут и медовуху по кубкам Алексей с Анастасией разлили. Детям сыты [9] налили. И пошло русское пированье по поводу столь знаменательного события в жизни двух семей. И завершилось оно тем, что был заключён брачный сговор и намечен день свадьбы на февраль будущего года.

— И повенчаем мы вас в самом Кремле, в храме Ризположения, — завершая благостный вечер, сказал Фёдор Адашев.

9

Сыта — вода, подслащённая мёдом; медовый отвар на воде.