Воитель
Шрифт:
Он даже не стал отрицать этого.
— Признаю, это неприятный факт в моей жизни. Она… взывает ко мне. И я ничего не собираюсь с этим делать. Это будет брак только на словах. Всё остальное лишь усложнит дело.
Азазель покачал головой.
— Сомневаюсь, что в видении об этом шла речь.
— В том-то и дело, что видения можно интерпретировать как угодно. Я предпочитаю думать, что её присутствие и её связь со мной — это всё, что необходимо. После того, как всё будет сделано, она просто станет одним из солдат.
— Тебе нужна её кровь.
— Я её не возьму. Ты же знаешь, я не стану брать кровь
Азазель нахмурился.
— Ты не хуже меня знаешь, что её кровь слабее. Источник для Падших, которые ещё не обрели пару. Даже если ты не переспишь с ней, ты всё равно станешь супругом богини, и её кровь вернёт тебе полную силу.
— Нет.
Это было его единственное оружие против сил, превративших его в орудие правосудия и террора, обладателя пылающего меча, сокрушителя врагов, которые так мало сделали, чтобы заслужить своё наказание. Нет, он больше не позволит им играть с собой. Он не возьмёт никакой иной крови, кроме как из запястья Источника, и все они будут прокляты.
Они уже были прокляты.
— Ты не можешь бороться с этим вечно, — сказал Азазель. — Рано или поздно тебе придётся признать, что Падшие обречены быть пожирателями крови. Если это испытание воли между тобой и Всевышним, ты, в самом деле, считаешь, что у тебя есть шанс победить?
Михаил посмотрел на океан.
— Ты боролся со своим пророчеством, — сказал он. — Ты чуть не убил свою жену, столь решительно желая доказать, что это не так.
Азазель вспыхнул.
— Да. Но я не советую тебе этого делать. У женщин долгая память. В конце концов, пророчество оказалось верным, даже если мы и неправильно истолковали детали. Я знаю, что видения не лгут, Михаил.
— Но их можно изменить, и иногда они просто предупреждают о том, чего следует избегать.
Азазель покачал головой.
— Ты упрямый ублюдок, не так ли?
— Я понятия не имею, ублюдок я или нет.
Смех Азазеля был коротким и невесёлым.
— По формальному определению, думаю, что мы определённо подходим под этот термин. Если ты говоришь о характере, то в этом нет никаких сомнений.
Михаил был не в настроении для интеллектуальных игр Азазеля, так же, как и не оценил его невероятно хорошее настроение. Азазель, которого он знал, был резок и циничен, даже когда он был соединен со своей любимой Сарой. И всё же появление демона в его жизни сделало его почти сангвиником. Это раздражало Михаила.
— То, что твоё презренное пророчество превратило тебя в отвратительно сентиментальное создание, вовсе не означает, что моё будет столь же великодушным. И если это так, то мы все будем в беде. Если я начну смотреть на мир с этой дурацкой улыбкой на лице, армия Уриэля наверняка уничтожит нас. Во мне заключена наша последняя надежда, лучшая надежда победить их, и единственная причина, по которой я согласился на этот нелепый фарс, заключалась в том, что все вы были убеждены, что мы не сможем победить, если я не приведу её сюда.
Азазеля, казалось, ничуть не смутил его яростный отпор.
— А ты не столь же убежден в этом? Тогда почему согласился?
— Всё просто. Я понимаю, что такое война и сражение. Если мы верим, что победим, мы победим. Если
Азазель холодно взглянул на него.
— Сомневаюсь, что в этом есть что-то радостное. Ты можешь унести её обратно, если действительно считаешь, что её присутствие здесь бесполезно.
— Я не могу, графиня убьёт её.
— И с чего вдруг тебя это заботит?
— Не знаю, — отрезал Михаил.
— Тогда…
— Оставь меня в покое, Азазель, мне помимо этого забот хватает.
Между ними повисло молчание, а затем Азазель кивнул.
— Нам лучше пойти внутрь. По-видимому, они уже готовы к встрече с нами.
Михаил бросил последний тоскливый взгляд на океан. Он не мог избавиться от ощущения, что вот-вот сделает шаг, который изменит всю его дальнейшую жизнь, шаг, к которому его принуждали.
Но всё его существование было связано с долгом и честью, с борьбой за то, что было правильным. Жертвоприношение ничего не значило — не было никакой причины, по которой это конкретное жертвоприношение должно было быть чем-то иным, кроме ещё одного раздражительного факта. Он женится на ней. А потом посадит её в самый дальний угол дома и вернётся в тренировочный лагерь, никогда больше её не увидев.
— Я готов, — сказал он, повернувшись спиной к океану и посмотрев на странное здание, в котором веками жили Падшие. — Время пришло.
* * *
ОНИ ОДЕЛИ МЕНЯ В СТРУЯЩУЮСЯ БЕЛУЮ ОДЕЖДУ, сняли с меня чёрную водолазку и брюки, распустили мои длинные чёрные волосы. Женщина по имени Элли болтала без умолку, её мягкий, успокаивающий голос помог мне немного снять напряжение. Корона из полевых цветов, которую они надели на меня, была нелепой, но хватило одного взгляда в зеркало, чтобы я удержалась и не сорвала её. Я не была богиней Боттичелли, поднимающейся из моря, но с чёрными волосами, струящимися по моей бледной коже, я была не так уж плоха. Я не хотела думать, почему это так важно. Вероятно, это не более чем естественное тщеславие. Однако тщеславие никогда раньше не имело для меня значения, даже когда я думала, что Йоханн любит меня. До того, как он доставил меня к Педерсену и засунул в свой карман приличное вознаграждение.
Женщины провели меня через широкие коридоры в сад, где нас ждали десятки людей в таких же одеждах, и я старалась не обращать внимания на то, как сжимается мой желудок.
Пока я не увидела своего будущего мужа.
Он стоял в конце пути, его лицо было холодным и спокойным. У этого человека было такое привлекательное лицо. Ангел. Кем бы он ни был. Изысканно красивый. Удивительно холодный.
В ярком солнечном свете я впервые отчётливо разглядела его. Он был одет в белое, как и все остальные, в свободную открытую рубашку, хотя и закатал рукава, как будто даже так называемая свадьба требовала тяжёлой работы. Я посмотрела на его сильные предплечья и впервые заметила татуировки, извивающиеся под белой тканью. Рубашка тоже была расстёгнута на шее. И на груди, шее, на затылке виднелись ещё какие-то отметины, которых я раньше не заметила. Я остановилась, на мгновение завороженная, но тут Элли схватила меня за руку и мягко подтолкнула вперёд.